Ремус Лука - Избранное

Он всегда был ей благодарен за тот покой, который она принесла ему. Она же была убеждена, что счастлив он не был, что, сам того не сознавая, он мечтал о каком-то ином счастье. И может быть, его счастье пришло именно сегодня. Может, это счастье отдалит, отнимет его у нее.

После долгого молчания, выдержав его внимательный взгляд, София растерянно спросила:

— А почему тебя?

— Да вот сказали, что я буду хорошо работать.

— А ты… что сказал?

— Что буду работать.

Испуганная София продолжала смотреть ему прямо в глаза. Его тихие слова, спокойное лицо, откровенно радостный взгляд больно задели ее душу.

Она вскочила, убрала со стола, перевесила лампу к изголовью разобранной постели, но Тоадер, задумавшись, продолжал сидеть за столом. София села напротив, испытующе глядя на него. Теперь в этом углу комнаты, где висела лампадка у старинной иконы, на которой виден был только блестящий золотистый круг, окруживший голову неведомого святого, царил мирный полумрак, вызывавший воспоминания о прошлом, о тех временах, когда Тоадер жил, замкнувшись в себе и ненавидя людей, а она с той хитростью, которую давала ей любовь, старалась превратить дом в тихую пристань, где он находил бы ласку и успокоение, укрываясь от тяжелых волн житейского моря. Натура у Тоадера была горячая, вспыльчивая, непокорная. «Должна же быть на земле справедливость», — твердил он. И не находил покоя. Он был молод, полон сил и не знал, куда употребить свои силы. Было у них два югара земли, но он мог бы обработать все пятнадцать. «Разве это справедливо?» — восклицал он, задыхаясь. Они нанимались на поденную работу то к одному, то к другому. Платили на поденщине мало. Он швырял деньги хозяевам в лицо и кричал: «Разве это справедливо?» София, плача от обиды и унижения, возвращалась, брала эти деньги, платила за керосин, за хлеб. Два-три дня он с ней не разговаривал. Работали они и на прокладке дорог, и в лесу, брали в аренду землю исполу, несколько раз нанимались в услужение, уходили до срока: хозяева заглядывались на красивую служанку. Тоадер ругался, кричал: «Несправедливо!» — и по целым неделям ходил мрачный и возбужденный. С каждым днем он становился ей все дороже. Она любила его за доброе, беспокойное сердце, и за то, что он никогда не мог смириться, и за невозможность построить такое счастье, какое бы ей хотелось. Она сдерживала его, ласково стараясь внушить ему безропотную покорность судьбе.

— Оставь, Тоадер, ведь у других-то тоже так.

— Почему?

— Так уж господь бог порешил, что одни везут, другие подхлестывают.

— А почему?

— Воля божья.

Он молчал, а она знала, что на душе у него горько, что он проклинает про себя самого господа бога, и боялась, как бы в один прекрасный день он не поднялся с топором, чтобы установить справедливость.

А теперь, гляди-ка, сидит спокойный и о чем-то думает. Виски седые, волосы на темени поредели. Подпер голову рукой, смежил глаза и поэтому кажется усталым и постаревшим. Ей захотелось подойти к нему, погладить по голове, утешить: «Не надо, Тоадер, дорогой, не мучай себя». Подняв глаза, он встретил ее озабоченный взгляд и улыбнулся. И София увидела не старого, уставшего человека, а молодого парня, который на рассвете отправляется на сенокос, украсив цветком шляпу.

Ее охватило страстное желание спросить его обо всем, что мучило ее все последнее время, и чтобы он доверительно поведал ей, как это бывало когда-то, о том, что волнует и радует его. И тут же ее пронизал страх: а вдруг и сегодня не сможет она задать этих мучивших ее вопросов? И поняла, что самого больного вопроса она не задаст никогда. София молчала, охваченная печалью. Отвела глаза, чтобы не видеть его радости.

— София, — позвал он ласково. — Я рад, что выбрали меня. Значит — мне доверяют.

Она не ответила и грустно смотрела в сторону. Она не могла понять, зачем ее мужу жить какой-то еще жизнью, кроме домашней. Он зовет ее быть с ним рядом, в той другой жизни, за порогом их дома, но она не понимала этой жизни, не видела в ней смысла, чувствовала себя чужой и равнодушной к ней. В течение многих лет она заботилась о своем маленьком скромном счастье, ее не волновало счастье других. Пусть каждый борется за себя сам. Она знала, что не удержит Тоадера, если, как и раньше, не будет с ним заодно. Она попробовала обмануть себя и его, что ей интересно на собраниях, где обсуждались деревенские дела, хотя живет она на отдаленном хуторе; что интересно ей и в клубе, хотя сын ее, который мог бы туда ходить, умер; что она счастлива, заботясь о детском саде, хотя у нее никогда не будет внуков; что ей нравятся книги, в которых она ничего не понимает; что она разделяет чужую ненависть к людям, которые лично ей ничего плохого не сделали. Но эта ложь лежала тяжким грузом у нее на сердце, и София чувствовала, что когда-нибудь споткнется и погибнет под ее тяжестью.