Ремус Лука - Избранное

— Не может быть, не может быть этого…

Ирина, белая как стена, перелистывала страничку за страничкой учетные книжки членов коллективного хозяйства, сверяясь со своей записной книжкой, и хваталась руками за голову:

— Боже, какое мошенничество!

Потом, уронив руки на стол, она в отчаянии воскликнула:

— Люди добрые, да ведь это грабеж! Они нас бесстыдно обворовали!

Пантелимон Сыву сидел, скрючившись на стуле, словно он был во всем виноват, и, глядя в пол, вздыхал:

— Я ж вам говорил, дело нечистое. У них двадцать тысяч трудодней, а у других пятнадцать — шестнадцать тысяч. Уж какие они там ни передовики, и землю зубами обрабатывают, двадцать тысяч трудодней многовато.

— Говорил, говорил! — закричал на него Пэнчушу. — Сказал один разок, да и то будто за тебя кто другой губами шевелил.

— А сколько раз тебе говорить нужно?

— Не настойчиво говорил! Вот что!

— Ты же счетовод, мне-то что…

И Пантелимон безуспешно пытался спрятать свои длинные руки и ноги, втянуть голову в плечи, чтобы его не было видно.

Ион Мэриан нервно курил сигарету, вставленную в длинный янтарный мундштук, стараясь не уронить пепел на свои белые, тщательно отглаженные брюки, и о чем-то сосредоточенно думал. Он не принимал участия в разговоре, и только когда Пэнчушу, нервно улыбаясь, воскликнул, словно обрадовавшись чему-то: «Все запутано, товарищи!» — Мэриан поддакнул: «Да, да…»

Тоадер ничего не понимал, но когда спросил, ему сообщили ошеломляющую новость.

Сравнивая свои записи с книжками учета бригады Викентие, Ирина обнаружила, что количество трудодней у тех, кто не так уж часто выходил на работу, завышено. Когда подсчеты были закончены, Пэнчушу вспомнил, что Викентие и в прошлые годы приписывал трудодни своим работникам. Выяснили, что украдена была почти тысяча трудодней.

— Мы бы и сейчас не заметили, — добавила Ирина. — Да мне чудно показалось, что Маришка, жена Партение Молдована, три недели была в родильном доме, а в книжке у нее что ни день — трудодень. Проверила по своим записям — ничего нет. Заглянула в книжки дочерей Боблетека. Рафила двадцать дней выходила работать в поле, а у нее записано шестьдесят два трудодня. Лучия была двенадцать, а у нее сорок трудодней. Корнелия выходила восемь раз, а записано ей двадцать пять. Сусана совсем не работала, и у нее пятнадцать трудодней. Все ясно: Боблетек — звеньевой, вот он и осчастливил свою семью. Жена Иоакима Пэтру в третьем звене у Ионицэ Молдована, она ни разу не выходила на работу, а ей записано десять трудодней. Жена Герасима Молдована за целый год раз тридцать появлялась в поле, да и то на полдня, а у нее пятьдесят трудодней. В бригаде Викентие наберется человек пятнадцать, которые вовсе не работали, а наработали около шестисот трудодней. Человек двадцать работали спустя рукава, и им приписано около трехсот трудодней за те дни, когда они на работу не выходили. Трудодни эти были вписаны в конце года, а мы на них не обратили внимания.

— Значит, дело это для них привычное. — Пэнчушу был удручен, но вместе с тем и гордился своей сообразительностью. — Теперь-то мы их вывели на чистую воду.

Тоадер выслушал все это, подошел к Пэнчушу и спросил:

— Ион, ты мог бы подсчитать, сколько они разворовали и какой ущерб принесли хозяйству? Сколько стоят все эти приписанные трудодни, пятнадцать сдохших свиноматок, поросята, родившиеся мертвыми, сдохшие овцы, потерянный прирост веса у свиней, которые не прибавляли из-за поноса (здесь нужно подсчитать только стоимость болтушки и картофеля, которые они съели)? А потом вывести, сколько бы пришлось на трудодень, не будь этих подлых дел.

— Подсчитать? — спросил Пэнчушу.

— Можешь или не можешь?

— Как это не могу? Конечно, могу! Через минуту все будет готово.

Пэнчушу вытащил свою книжечку с карандашиком, вставленным в корешок, и показал ее, как какое-то чудо.

— Не надо за минуту, Ион. Сделай за сто минут, за тысячу, но не ошибись ни на грош!

Всех удивило, как прозвучал голос Тоадера. В кабинет он вошел подавленный, мрачный, а теперь, казалось, воспрянул духом. Тоадер сел и в ожидании закурил цигарку.

В комнате стало тихо. Слышался только шелест бумаг, которые перелистывал Пэнчушу, и его монотонное бормотанье: «Пятью шесть — тридцать, ноль пишем, три в уме». Подсчеты заняли много времени. Пэнчушу весь ушел в работу: хмурился, облизывал губы, шептал: «Теперь проверим: семь плюс девять — шестнадцать, шесть пишем, один в уме». Глаза его блестели, он был горд, что ему доступно такое, к чему многие даже и прикоснуться боятся. Но он, Пэнчушу, считал себя математиком («меня мать родила для счетного дела»), когда ему приходилось делать подсчеты, глаза его загорались, он, казалось, сиял, так распирала его гордость, что он умный, любую задачку решить может. Но сейчас, тщательно подсчитывая стоимость трудодня, он испытывал особенно сладостное чувство: совершалась месть, о которой он давно мечтал. В молодости его много раз обманывали и прижимистые хозяева, и ловкие перекупщики, и сборщики налогов, а теперь он распутывал хитрые плутни своих давних врагов («Ого, я вам покажу! Не беспокойтесь!»). Удовлетворение столь ясно было написано на его лице, что Сыву шепнул Мэриану на ухо: