Ремус Лука - Избранное

Все ждали молча и с серьезным видом следили, как привычно и ловко управляется Герасим толстыми сильными пальцами с маленькими стаканчиками.

Чокнувшись и пожелав друг другу здоровья и счастья, все выпили и неторопливо принялись жевать сало и хлеб.

Наконец Викентие, обращаясь ко всем, спросил:

— Ну, что вы думаете об этом деле?

Все понимающе переглянулись и промолчали.

— За этим я вас и позвал, — продолжал Викентие властным голосом. — Ведь все мы из одной бригады и должны договориться…

Люди сурово переглянулись.

— У нас должно быть одно мнение, — добавил Викентие, несколько смущенный их молчанием.

Все головы повернулись к Аурелу Молдовану. Среди присутствующих он один был безусым, потому что вторая его жена была младше его лет на пятнадцать, и он хотел казаться моложе.

— У всех? У всей бригады, значит? — спросил, улыбаясь, Аурел.

— Да. У всей бригады.

— А почему тогда не всю бригаду собрал?

Люди снова переглянулись, и улыбка чуть тронула их губы. Однако продолжали молчать.

Викентие недовольно покосился на Аурела.

— У меня не было времени созывать всех. Я позвал вас, лучших людей бригады. Вы ее опора.

— Да. Это верно… — проговорил сидевший возле Викентие Герасим Молдован, глядя на пол, настеленный из необычайно широких досок. Белый, блестящий от частого мытья, он был теперь зашлепан мокрыми темными следами сапог и ботинок гостей. Предвидя это, хозяйка заранее убрала половики и ковры. Все ждали, не скажет ли чего-нибудь хозяин, массивный, широкоплечий, с толстым красным затылком, но он отмалчивался, и невозможно было понять, какого он держится мнения. Заговорил снова безусый Аурел Молдован:

— Что верно, то верно. И когда коллективное хозяйство организовывалось, так было, да и потом тоже. Только я спрашиваю, разве одни мы такие? А? Викентие…

— Я ваш бригадир, и я так думаю, — убежденно ответил Викентие, думая, что все будут польщены тем, как он их ценит, но люди только переглядывались и молчали.

— А что, Макарие Поп не опора? — снова спросил Аурел. — Ведь и он из наших, женат на дочери Иосифа Молдована, а мать его — дочь Мэнэилэ Колчериу, который многим из нас, кто здесь сидит, доводился дедом. Камарие со своей женой заработал больше пятисот трудодней. Может, не позвали его потому, что вступил он в хозяйство всего лишь с тремя югарами земли, одной коровой да плугом?

Поднялся одобрительный ропот, закивали головы, зашевелились усы в знак того, что слова эти справедливы.

Викентие молчал и мрачно смотрел на Аурела, который, не опуская лукавых глаз и не скрывая улыбки, продолжал:

— Мы тут подумали, Викентие, кое о чем, и кажется, хорошо сделали, что подумали. На селе разное говорят…

— Что говорят?

— Мы думаем, ты знаешь. Это ты нам должен сказать, ты ведь бригадир. И в ячейке ты состоишь, тебе все лучше известно…

— Что знаю, то скажу.

— Не так, Викентие. Сначала ответь: почему ты нас разделил? Позвал только бывших середняков, а других, вроде Макарие, не позвал.

— Макарие я говорил. Он не согласен.

— С чем он не согласен?

— С этим делом.

— С каким делом? С исключением Боблетеков и Пэтру? Флоари и Корнела? С этим он не согласен? Да ты над нами смеешься, Викентие, а это нехорошо.

Теперь ни Аурел Молдован, и никто из Молдованов, и никто из Колчериу не улыбались. Все недовольно смотрели на своего бригадира, а тот сидел хмурый, кипя от ярости. Но не в обычае Викентие было долго раздумывать.

— Знайте, я добра вам хочу, — раздраженно заговорил он. — Но вижу, что вы мне не верите. Дело ваше. У меня-то в коллективном хозяйстве место прочное, но не все так прочно сидят. Сегодня выгонят Боблетеков, а что завтра будет — неизвестно. Даже я этого не знаю. Мне ячейка поручила рассказать вам, посоветоваться.

— Скажи, Герасим, — обратился Аурел, — скажи, что мы про это думаем.

— Скажу, скажу…

Викентие был удивлен. Он понял, что люди эти все обговорили и ему будет трудно внушить им то, что он обдумывал целую ночь. Выжидая, он обернулся к Герасиму.

— Слово — золото, — начал тот, прокашлявшись и глядя на Викентие несколько вызывающе. — Семью Боблетека и Пэтру выгоняйте. Мы против этого не будем. Для нашего хозяйства они неподходящий народ. Работать не работают, только спекуляцией занимаются. Выгоняйте их. А вот Флоарю и Корнела не троньте. Флоарю и Корнела мы в обиду не дадим. Выгоните их — все выйдем из коллективного хозяйства!

Остальные дружно забубнили:

— Верно, верно…