Ремус Лука - Избранное

Все трое быстро добежали до кооператива и распахнули дверь, в зале столы опустели, народ сгрудился в углу вокруг Виорела, который стоял на лавке и угрожающе размахивал литровой бутылкой. Одни тянулись к нему, желая стащить его вниз, другие защищали его и отталкивали первых. Галдеж стоял невообразимый. Виорел вопил громче всех, потрясая бутылкой:

— Я их вот этой рукой вышвырну!

— Люди добрые, успокойтесь! — крикнул Филон Герман, но никто не обратил на него внимания. Он еще раз крикнул: — Люди добрые! — Видя, что его не слышат, он стал проталкиваться вперед, пока не оказался возле лавки, на которой стоял Виорел с бутылкой в руке. Герман взобрался на лавку рядом с ним и заговорил: — И не стыдно вам? Вы кто — люди или скоты?

Крики смолкли, хотя народ и не утихомирился. В помещении стоял гул голосов. Филон Герман обратился к Виорелу Галке, сыну Петри Молдована:

— А ты чего? Брось бутылку! В голову тебе ударило? Бахвалиться ты умеешь: я, мол, человек. Вижу я, что́ ты за человек.

Маленький в сравнении с Виорелом, Филон Герман гневно смотрел на него снизу вверх.

Виорел недоуменно поглядел на бутылку, которую все еще держал в поднятой вверх руке. Лицо его вспыхнуло. Осторожно поставив бутылку, он слез с лавки и, опустив голову на грудь, медленно пошел к выходу. Все молча глядели ему вслед.

— А вы чего? Идите по домам. Суньте голову в ушат с холодной водой, протрезвитесь! По пьяной лавочке все решить хотите? Как это вас еще земля держит? Вот будет собрание, там и говорите, да только на трезвую голову. А теперь — по домам!

— А ты кто такой, чтобы нам указывать?

— Старый человек, вот кто. У меня волосы седые. — Филон сдернул шапку и обнажил белую как лунь голову. — А у тебя в голове полова. Проспись, тогда все поймешь.

— Дядя Филон, ты дурачка из меня не делай.

— Я из тебя дурачка делаю? Да тот дурак, кто ум пропивает.

— Дядя Филон…

— Помолчи, помолчи, правильно он говорит. Ступай-ка домой подобру-поздорову.

И кто-то стал потихоньку оттеснять незадачливого спорщика к выходу, остальные расступились, давая ему дорогу.

Мало-помалу «Петейный отдел» опустел. С улицы еще доносилась некоторое время брань, выкрики и спокойные голоса, увещевавшие смутьянов.

В большом пятикомнатном доме, доставшемся Герасиму от отца лет десять тому назад, в передней комнате собрались люди из бригады Викентие Пынти. Комната эта с двумя окнами на улицу и одним во двор была парадной. На стенах висели иконы и семейные фотографии, и среди них одна очень старая, на которой с трудом можно было различить горбоносого мужчину с пышными усами, испуганно смотревшего куда-то в сторону. Это был Константин Молдован, тот самый, что ездил в Америку. Можно было увидеть здесь и Герасима Молдована, молодого, гордо восседающего на стуле, а слева от него его жену Ляну, тоненькую пятнадцатилетнюю девочку с не оформившейся еще грудью. Она стояла, робко опираясь на плечо мужа. Пониже фотографий висел домотканый ковер с красными и желтыми цветами. Под самым потолком вдоль всех стен развешаны в три ряда глубокие фарфоровые тарелки, расписанные цветами и птицами, каких теперь больше и не делают, доставшиеся хозяину по наследству вместе с домом. В комнате стояли две кровати, застеленные покрывалами, поверх которых, по старому обычаю крестьянских домов в Трансильвании, громоздилось три, четыре, а то и пять подушек. Над кроватями, закрывая стену до самого пола, опять висели расшитые ковры. Собралось в этой комнате человек двадцать, все из рода Молдованов или Колчериу, все близкие или дальние родственники. Были это люди рассудительные, немолодые, одетые с той тщательностью, которая так характерна для жителей этой округи: в широких белоснежных рубахах, высоких барашковых шапках, длинных, до колен, серых суманах. Почти все были в сапогах. Их красные лица, выдубленные ветром и солнцем, походили одно на другое, и не только своим суровым выражением, но и остротой черт и горбатостью носов, которые как-то гармонировали с их ладными, невысокими фигурами. Эти люди были схожи и по натуре: неторопливые, недоверчивые, хозяйственные и упрямые. Они были известны своим трудолюбием, и поэтому Викентие старался заполучить их в свою бригаду. И они тоже ничего не имели против.

Явились все, кто был приглашен, сидели на кушетке и двух лавках вдоль стен, часто мигая уставшими глазами; видно было, что встали рано, не выспавшись. Герасим Молдован сидел за столом рядом с Викентие Пынтей и разливал по маленьким стаканчикам водку. То ли стаканчики вмещали мало, то ли хозяин умел разливать, однако из литровой бутыли, на которой был изображен бородатый Франц-Иосиф, он ухитрился наполнить двадцать один стаканчик. На столе лежали и хлеб и сало с расчетом, чтобы каждому досталось по доброму куску.