Ганс Фаллада - Крестьяне, бонзы и бомбы

Только Хеннинг хотел было назвать себя, как кто-то ткнул его кулаком в спину.

— В чем дело? — Обернувшись, он увидел Падберга.

Тот многозначительно посмотрел на него и беззвучно, одними губами произнес: «Легавый!»

Хеннинг улыбнулся: — У вас нет случайно гаечного ключа? Может, вы попросите Фридриха… Извините уж… Коса, понимаете, не держится.

— О, у вас знамя… — сказал ганноверец, приветливо улыбаясь.

— Да? — удивился Хеннинг. — Вы полагаете? В самом деле, знамя.

— Очень необычное знамя. Символ. Вы не растолкуете мне его? Мы, ганноверские, сильно переживаем за вас.

— Вот как? Я лучше покажу его — и вы всё поймете… Эй, мужики, расступись!

Вокруг Хеннинга образовался свободный круг. Он поднял знамя и взмахнул им.

Полотнище с шелестом развернулось: белый плуг, красный меч на черном поле.

— Становись! Становись! — закричали голоса. — Стройся! Начинается. Стройся!

Из всех трактиров повалили крестьяне, заполнив во всю ширь Рыночную площадь; одни суетились, метались еще туда-сюда, другие же начали сбиваться в толпу, затем в колонну, голова которой — по восемь человек в ряд — остановилась перед «Тухером».

Пристраивались с хвоста. Односельчане к односельчанам, деревня за деревней, это регулировалось само собой, и Падбергу, который деловито сновал в толпе, почти ничего не приходилось объяснять людям.

На тротуарах появились любопытные; их не так уж много, но все те из сорокатысячного населения промышленного города, кто оказался в этот жаркий безоблачный день на улице: безработные, дети, женщины, торговцы. Выходящие на Рыночную площадь окна домов распахнуты, из одних высунулись служанки, из других — хозяйки. Обмениваются впечатлениями и наблюдениями:

— Гляди-ка! У них и знамя!

— Господи, да какое черное!

— Ну чисто пиратский флаг!

Все вытягивают шеи.

— Так не годится, Хеннинг, — говорит Падберг, — коса шатается. Упадет — и смех и грех будет.

— Господин Хааз, — обращается Хеннинг к хозяину «Тухера», — где вашего Фридриха черти носят? Ведь клещами гайки не затянешь, нужен гаечный ключ.

— Сию минуту, сию минуту. Пройдите сюда, в коридорчик. У меня есть французский ключ, раздвижной.

Хеннинг со знаменем исчезает в дверях.

— Этот с черной тряпкой, видать, сдрейфил, — заметил какой-то безработный.

— Не всем же трусить вечерами за красной тряпкой, как ты.

— Все лучше, чем ваш черно-дерьмово-желтый лоскут.

— Что ты сказал?..

— Спокойно, господа, — вмешался Пардуцке. — К чему горячиться? И без этого жары хватает.

Все вокруг рассмеялись.

Тем временем Хеннинг возится с косой, укрепленной на древке.

— Слушай-ка, Падберг, а куда девался оркестр?

Падберг крякнул: — Ах, черт, совсем забыл! Эта братия торчит сейчас в кабаке обер-мейстера Безена, у пруда, и пьянствует.

— Пошли какого-нибудь парня за ними!

— Идея. Эй, вы, молодой человек! Будьте так добры, сходите к капельмейстеру штальгельмовского оркестра и скажите ему, чтобы он немедленно шел сюда, со всеми музыкантами. Он сейчас в трактире Безена, у пруда. Знаете, где это? Если можно, побыстрее, хорошо?

Парень пускается бегом.

— Слушай, тот сыскарь твоей фамилией интересовался.

— Когда ты двинул меня по горбу и я увидел его рожу, то сразу смекнул.

— А ты его чуть по морде не смазал, когда взмахнул знаменем.

— Я и хотел… Ну вот, теперь не сорвется, даже если десятерых проткну.

— И думать об этом не смей.

— Не смею. Просто так сказал.

— Во всяком случае, ты дал нам слово.

— Дал. К сожалению. Руки не подыму, не бойся.

Они вернулись на площадь. Колонна вытянулась уже настолько, что конца не было видно, крестьяне стояли даже по всей Штольперштрассе.

— Глянешь, и душа радуется!

— Тысячи три! А сколько еще сидят по трактирам на Буршта!

— Прихватим их по пути… Да, ты был прав, Хеннинг, без знамени было бы не то.

— Оно и дух подымает!

Оба смотрят на знамя, развернувшееся под дуновением летнего ветерка. Кажется, что плуг пришел в движение, а над ним застыл на посту красный меч.

— Давай команду, пора выступать, — торопит Хеннинг.

— Рано. Пусть музыка заиграет сперва!

— Люди терпение теряют.

— Скажешь. Крестьяне терпение не потеряют.

По тротуару, тесня зевак, приближается отряд городской полиции. Во главе — усач в мундире с большими эполетами. Все полицейские в кожаных шлемах, подбородные ремешки застегнуты.