Герман Кант - Остановка в пути

— Ничего себе значительность, если любой может войти и обсыпать тебе пузо клопиным порошком.

— ДДТ — американское чудо-средство, будьте благодарны. Знаете, тот факт, что американцы послали в Польшу судно с этим порошком, дает повод считать, что и сами американцы вот-вот пожалуют. Но это вас, кажется, не интересует?

— Нет, — ответил я, — американцы в данную минуту меня не очень-то интересуют. Я бы хотел знать, чего от меня хотят поляки.

— Представитель польских следственных органов, милостивый государь, назовет вам, милостивый государь, в тот день и час, право определять которые эти органы оставляют за собой, мотивы, каковыми они руководствовались, интернируя вас, милостивый государь.

— Вы так свободно это говорите, будто уже не раз слышали подобные обороты.

Он засмеялся, но не без того, чтобы раньше глянуть в сторону «глазка», и сказал:

— Поздравляю! Вы, как любит говорить пан Домбровский, вполне созрели для этих стен. Вы уже давно задаетесь вопросом, что я собой представляю, но вы владели собой до той минуты, когда вам показалось, что уместно будет задать безобидно звучащий вопрос.

— Но, видимо, он звучал не так безобидно, если вы это сразу уловили.

— Разрешите называть вас Марек? Благодарю! Меня зовут Эугениуш. Так вот, Марек, язык — это моя профессия. Но язык состоит не только из букв, слогов и слов. В языке есть еще обширная сфера интонаций. В пределах этой сферы язык стыкуется с реальностью. Существует сотня способов сказать «доброе утро». Можно сказать это так, что кровь в жилах застынет, или так, что ты восторгом преисполнишься.

— Да, — сказал я, — а «спокойной ночи» можно сказать так, что голосовые связки лопнут и издали покажется, будто там люди орут: «О-о-о!» Очень поучительно, но я из всего этого заключаю, что вы ни о моем, ни о своем положении сказать ничего не хотите.

— Как посмотреть, милый Марек. Одно дело хотеть, другое — мочь. О вас я ничего сказать не могу, ничего, кроме того, что вас подозревают в тяжком преступлении, о вас не известно, и еще, пожалуй, вот что: у нас в камере после того опроса никто это подозрение не разделяет, а что касается меня, так я человек незначительный. Всего-навсего мелкий аферист.

— Послушаешь вас, так тоже хочется быть всего-навсего аферистом. Но скажите, пан Эугениуш, нельзя ли результаты этого опроса переправить в следственные органы? Может, они только рады будут, у них же благодаря этому работы поубавится.

На этот раз он сначала расхохотался и лишь потом глянул на «глазок»; прошло какое-то время, прежде чем он сообщил мне, отчего так развеселился.

— Эту шутку я с вашего разрешения позднее обнародую в нашей камере. А вы, Марек, если бы вам удалось осуществить вашу идею, стали бы весьма популярным человеком у нас! Мы разгружаем государственные органы и сами себе учиняем допросы. Пан Домбровский допрашивает меня, я допрашиваю пана Домбровского, а результаты допросов мы отправляем прокурору. Бог мой, ему же придется отказаться от всех обвинений, и дом сей опустеет. Разумеется, не всегда будет легко подобрать подходящую пару опросчиков, понимаете? Домбровский и я — это подходящая пара, и наш взаимный опрос откроет нам двери этого заведения. Но вот, к примеру, оба телохранителя пана Домбровского: у них — не знаю, вправе ли я говорить так о польских компатриотах немецкому солдату, — у них так мало мозгов, что как тот, так и другой доложат прокурору, что одного или там другого каждая собака знает как душегуба и что его на сей раз нужно засадить всерьез и надолго. А ну погромче: dobranoc, panie oddziałowy!

Я видел, что он не отрывал взгляда от «глазка», потому все сразу понял и выкрикнул вечернее приветствие моему тюремщику.

Дверь отворилась, и Эугениуш скомандовал:

— Baczność! — что значит «внимание!». И мы вытянулись перед паном Шибко.

— Можно продолжать, — услышал я одновременно и от надзирателя, и от переводчика, после чего переводчик и я продемонстрировали пану Шибко, как прекрасно я уже умею желать ему «спокойной ночи».

Прежде чем покинуть нас, пан Шибко дал переводчику дальнейшие инструкции, которые тот выслушал и по-военному отчеканил:

— Tak jest!

Мне он перевел эти инструкции позже:

— Нами, милый Марек, довольны, а в системе строгого подчинения это чаще всего означает одно: начальник дает новые задания. Вам, как рекомендует пан надзиратель, надлежит усвоить еще одно слово, а именно — naczelnik, каковое означает — начальник тюрьмы. В звательном падеже, который следует употреблять в рапорте, это слово звучит naczelniku, panie naczelniku, старший по камере рапортует пану начальнику… и так далее, или: спокойной ночи, пан начальник, как это должно прозвучать?