Герман Кант - Остановка в пути

Я, правда, не выпускал пана Эугениуша ни на долю секунды из поля зрения, но все же я чуть-чуть удивился, обнаружив его в такой непосредственной близости от себя, и потому я быстро окинул взглядом его лицо, но он, видимо, не прочел моих мыслей.

— Сдается мне, милый Марек, — сказал он, — вы все еще не освоились с идеей, что можете стать своим собственным старшим. Вы уже совсем по-сибирски выкрикиваете «благодарю» и «спокойной ночи», но ведь, прежде чем вам понадобятся эти формулы, требуется еще пристойно рапортовать. Итак, будьте добры, господин рядовой мотопехоты, отчеканьте-ка по-военному, у нас за дверью есть зрители.

Я, как и мой учитель, услышал, что задвижка «глазка» вновь заняла свою естественную позицию, и Эугениуш раз-другой повторил, разыгрывая спектакль перед заинтересованным тюремщиком, слово obecny, а затем вернулся к своей лекции.

— В Польше все, как везде и всюду, а чтобы вы в это поверили, представьте себе француза или англичанина, или нет, поступим дерзко, но тем самым вполне проясним картину, представьте себе молодого немца того же редкого ныне тридцатилетнего возраста. Вообразим, что он тоже свободен, хотя я задаюсь вопросом, возможно ли это, но мы допустим такое предположение только ради примера, и оно послужит, так сказать, высшей идее. А идея наша такова: в Польше все, как везде и всюду, — и, дабы доказать сию мысль, мы и этого тридцатилетнего немца сделаем бухгалтером, и в его конторе сейчас тоже около одиннадцати, и он тоже не слишком утруждает себя работой, и он тоже ждет, когда же его сослуживица Элизабет еще раз примет ту позу, в какой она вчера… Будьте добры, Марек, трижды повторите wszyscy obecny — присутствуют все, — и погромче, и тем докажите, что присутствуете, а то у вас появилась манера от меня ускользать.

Я сделал, что мне было приказано, и почувствовал, что краснею; но Эугениуша мое состояние не интересовало, он вдалбливал мне свою идею, что в Польше все, как везде и всюду, а доказательствами ему служила двойная цепь из поляков и немцев, которых он представлял в одинаковых ситуациях и которые по его воле в данных ситуациях поступали одинаково.

Во всей этой процедуре мне, правда, кое-что представлялось неладным, я же понимал, что все в примерах Эугениуша происходило по произволу их изобретателя, но, поскольку он хотел только, чтобы я усвоил не слишком мудреную идею, что и в Польше все не иначе, чем в других местах, я внимательно выслушал пять-шесть его примеров, в которых в сходных ситуациях совершенно сходным образом вели себя поляк и немец.

Можно подумать, что Эугениуш тратил чрезмерные усилия для достижения весьма умеренной цели, но так можно подумать, если не представлять себе тогдашнюю ситуацию. Эугениуш, возможно, и был опасным аферистом, но меня он вооружил весьма полезной истиной, а будучи опытным аферистом, он сумел так меня обработать, что я едва ли не сам до этой истины додумался и поверил, будто сам до нее додумался, как верят жертвы афериста, будто сами хотели того, что жаждет получить от них аферист.

Эугениуш научил меня, как в польской тюрьме правильно рапортовать, и приветствовать, и благодарить, с его помощью я стал догадываться, что в польских тюрьмах все, как и в других, потому что и в Польше все, как везде и всюду. Он утвердил меня в мнении, что в Польше все, как везде и всюду, утвердив меня в мнении, что в других тюрьмах все так же, как и в моей.

— Вы и представить себе не можете, милый Марек, насколько увереннее будете вы чувствовать себя на жизненных путях-перепутьях, если усвоите правила движения по этим путям, — сказал Эугениуш, и в такт этим словам, а также следующим он каждый раз подымал руку, а я по его знаку выкрикивал все свои познания в польском языке, при этом я, видимо, делал успехи, ибо мой учитель вскоре признал, что мое произношение отличается не только зауральскими, но русскими, а в конце концов даже украинскими особенностями.

— Сколько же лет, — спросил я, — нужно повторять dobranoc, пока это слово не прозвучит для вас по-польски?

— Это вопрос не времени, это вопрос вдумчивости. Это вопрос умственной сферы. Если вы уяснили себе, что польский тюремщик — тюремщик и для польского заключенного, как для немецкого тюремщика немецкий заключенный — заключенный, тогда вы на верном пути.

— Только еще на пути? Когда же я доберусь до цели?

— Когда вы будете в состоянии думать: польские тюремщики — лучшие тюремщики в мире, а польские заключенные — лучшие заключенные в мире.