Герман Кант - Остановка в пути

Он поднял руку, и я выкрикнул польский текст, он кивнул, как кивает всякий учитель, урок которого повторяют ученики, и сказал:

— Первое, что вам следует узнать об этой стране, следующее: это такая же страна, как любая другая. И второе: эта страна и в том смысле такая же, как любая другая, что отличается от любой другой страны… Прошу!

По его знаку я гаркнул благодарность пану начальнику тюрьмы.

— Хорошо, — заметил он, — и прононс уже северокитайский… В Польше все, как везде и всюду: есть поляки и поляки. Старые поляки и молодые поляки. Умные поляки и глупые поляки. Богатые поляки, и бедные, и среднего достатка. И, прошупрошупрошувас, — поляки заключенные, и так называемые свободные поляки. Как я уже вначале сказал: в Польше все, как везде и всюду… Прошу вас для начала ограничиться польским словом «благодарю»; вы произносите его все еще с каким-то влажным шипением, итак!

Я и раз и два повторил слова польской благодарности, пока Эугениуш не опустил руку и не заметил, что мало-помалу я приближаюсь к маньчжурскому произношению.

После чего он продолжил свою лекцию:

— В Польше все, стало быть, как везде и всюду. Попробуем это доказать. Представим себе поляка, находящегося на свободе, ну, скажем, тридцатилетнего; таких мало, но они все-таки есть. Наш поляк бухгалтер; сейчас примерно одиннадцать, что делает наш молодой поляк в эти часы? Время от времени работает без всякой охоты, но если он от этой работы откажется, то ему откажутся платить. С несколько большей заинтересованностью, чем его заинтересованность в работе, ждет он, когда его сотрудница Эльжбета примет ту позу, в какой она сидела вчера. Дело было перед самым концом рабочего дня, и от ее вида у него еще по дороге домой все ломило… Позвольте просить вас произнести польскую формулу благодарности, но четко, внятно и, елико возможно, без азиатского акцента.

Я приложил все усилия, и все-таки мне казалось, что нежно-шипящие звуки в моем исполнении опять звучали грубее, чем дозволено, но теперь, похоже, причиной тому были непозволительные картины, возникшие у меня перед глазами вслед за намеками пана Эугениуша.

Положим, намеков как таковых вовсе не было; в словах его ничего подобного не содержалось, но у слов есть обширная сфера интонаций, как назвал это пан Эугениуш, от них-то мне и стало теплее. А лицо его точно заслонили туманные картины, в которых разыгрывались сюжеты, бросавшие меня в жар: вот колено прижалось к милому сердцу колену, тепловой ток течет от ноги к ноге, влажная кожа и влажное дыхание; колено, что прижато к его колену, сверкает белизной, оно мягкое, теплое и чуточку влажное, мысли о нем порождают желания. И желания перекрывают тотчас все окружающее. Рука осторожно приземляется у северной границы колена. Позже, придя в себя, пилот поймет, что то был суровый край, прохладный и даже морозный, но он недолго задержится там. Он лишь выждет ту сотню лет, что промелькнет меж мигом прикосновения к найденной цели, досадливым ропотом и поспешным отходом или безропотным согласием и длительной стоянкой, слова теперь звучат куда откровеннее, но ты и без того уже слышишь лишь собственное дыхание, и сам пугаешься столь многообещающего начала, потому-то рука и укрывается в спасительной впадинке теплого колена, и мысль, что ты добрался туда, прошел такой чертовски длинный путь, мысль эту ты способен вынести лишь потому, что пальцы дают тебе знать о вполне земной находке: чулок образует здесь крошечные складки. Но сквозь складки, как и сквозь гладкую ткань, чувствуется дыхание теплой кожи, и тот, у кого сию секунду дух захватывало от одной мысли, что он коснулся этой шелковистой кожи, вот этой самой, тот уже считает себя обделенным и отгороженным этим самым чулком от теплой пульсирующей жизни. И даже рука не мыслит себе иного пути, как путь по скрытой стороне ноги, и возможности продлить этот путь открываются умопомрачительные. Каждая из тысяч петель чулка — это огороженный участок, и каждый участок приходится преодолевать, желая его в то же время познать. Ибо все эти участки разные, и все неизведанные, и все они части фантастического целого. Бесконечного целого, о котором мечтаешь, чтоб оно не имело конца, и от которого требуешь, чтобы в конце-то концов оно исчерпалось. Ведь ты хочешь продвинуться дальше. Ты хочешь, а раз ты хочешь, так ты одолеешь крутой спуск с чулка на шелковистую кожу. И ты отважишься на это, уж если ты храбро действовал, так тебе лишь храбрость поможет совершить гигантский скачок с кромки чулка на ничем не защищенную ногу, и тут, ты это прекрасно знаешь, путь-дорога твоя может самым жутким образом оборваться. Тут-то тебе в праведном гневе дадут понять, что ты, видно, не в своем уме; и ты лишь позже задашься вопросом, чего же ждала она, праведно гневающаяся, в каком, считала она, ты был состоянии, когда ты, вряд ли не замеченный ею, пробирался на кончиках пальцев от колена до отвесных берегов чулка. Но вот — благовестите колокола! — она не интересуется нашим состоянием, неужели ее состояние сходно с нашим? Это мы сейчас узнаем, и если так, то dobranoc и dziękuje!