Герман Кант - Остановка в пути

— Dobranoc, panie naczelniku! — выкрикнул я, и, хотя произношение мое, как выразился Эугениуш, было скорее промозгло-шипящим, чем, как то требовалось, сухо-шипящим, он остался мною доволен.

— Дело в том, — сказал Эугениуш, — что пан начальник хочет на рождество совершить обход тюрьмы, и было бы хорошо, считает господин надзиратель, чтобы вы, при условии что пан начальник зайдет и к вам, Марек, рапорт и приветствие обратили по верному адресу, по адресу соответственно самого высокопоставленного представителя государственных органов, следовательно, по адресу пана начальника. А теперь очень точно и громко: panie naczelniku…

Сквозь рев приветствия я расслышал шаги надзирателя и спросил учителя:

— А если он мне что-нибудь подарит?

— Если кто вам что-нибудь подарит?

— Начальник.

— Но почему, ради всего святого, он станет это делать?

— Но ведь сейчас рождество?

— Боже милостивый, нет, Марек, не ждите в этом доме младенца Христа!

— Я и не жду, но если все-таки, так я бы не хотел стоять столбом. Говорят в таких случаях: dziękuje, panie naczelniku?

— Да, так говорят, — сказал Эугениуш, — но только не с таким китайским акцентом. Не находите ли вы, что произносите польское «спасибо» с китайским прононсом, словно рот у вас набит китайской лапшой?

— Я готов выучить верное произношение, — ответил я.

— Ваше счастье, — сказал Эугениуш, — что дуболомов пана Домбровского здесь нет, ваш взгляд стоил бы вам копчика… Ах да, нас прервали, когда мы мысленно подвергли испытанию вашу превосходную идею. Кто кого будет допрашивать, задались мы вопросом и ответили так: если пан Домбровский и пан Эугениуш будут допрашивать друг друга, все будет хорошо, но совсем не хорошо будет, если к взаимному допросу приступят кретины пана Домбровского. А кого вы хотели бы в партнеры по допросу, задуманному для разгрузки государственных органов?

— Panie oddziałowy, starszy celi melduje, — заорал я, и на этот раз шустрому переводчику понадобилось время, пока он уразумел, что я желаю выйти из игры, не желаю более быть объектом его издевок, и он уже, кажется, хотел уступить, как вдруг ему пришло в голову, что он же жулик отечественный, а я иностранец, подозреваемый в тяжком преступлении, при такой зависимости он, видимо, счел, что избавлять меня от столь занятной игры вовсе не обязательно.

— Нет, нет, — объявил он, и слова его прозвучали с подобающей строгостью, — нельзя же, чтобы вы, подав этакую великолепную идею, отказались применить ее на практике!

— Но пан Эугениуш, — выкрикнул я, не думая ни о «глазке», ни о тюремщике, — я же предложил это только потому, что вы — поляки, пан Домбровский и вы, и все другие, кто меня опрашивал, и государственные следственные органы тоже польские. Я полагаю, если одни поляки скажут другим полякам, что они думают о немце, так в этих органах скорее к ним прислушаются, чем к немцу, если он сам станет о себе говорить.

Эугениуш, присев на мою койку, поглядел на меня с таким видом, будто тщательно обдумывал, как ему сообщить мне грустное известие, похоже, это был редкий случай, когда он не находил подходящих слов.

— Вас не только не вооружили необходимыми знаниями, послав в Польшу, — сказал он в конце концов, — но вас, сдается мне, мой бедный Марек, пустили в мир вовсе неподготовленным. Неужели вы действительно так думаете: поляки выполняют волю поляков, а немцы полагаются на немцев, англичане всегда в хороших отношениях с англичанами, американцы…

— Ну, не такой уж я неподготовленный, — прервал я его, — я же знаю, что американцы бывают разные.

— И разные немцы тоже?

— Понятно, они бывают разные!

— И разные поляки?

— Наверное, и поляки. Да, поляки бывают разные.

Он со вздохом поднялся, встал передо мной в первоначальной позе строгого учителя и сказал:

— Прежде всего будьте так добры и отдайте рапорт громко и отчетливо по-польски как пану надзирателю, так и пану начальнику, затем пожелайте тому и другому спокойной ночи и под конец от всего сердца поблагодарите того, кто из выше поименованных господ занимает высшее положение, но постарайтесь отчеканить все это без китайского прононса.

Я выпалил весь свой репертуар, и Эугениуш остался, по-видимому, доволен.

— Хорошо, — сказал он, — но, если уж у вас сразу получилось так здорово, давайте-ка повторим все раз за разом. Итак, по моему знаку — одну формулу, какую, решайте сами. Прошу, милый Марек.

Он поднял руку, и я выкрикнул:

— Dobranoc, panie oddziałowy!

— Так я и знал, что начнете вы с самого простого, и, собственно говоря, не понимаю, почему я именно с вами так долго вожусь. Вы сидите за решеткой в стране, которую знаете примерно так же хорошо, как и ее язык. Еще раз: спокойной ночи!..