Герман Кант - Остановка в пути

Из сумрака давно минувшего выплыло ощущение удовольствия, которое я когда-то испытывал, задавая этот вопрос, и выплыло также воспоминание о той ярости, в какую можно было привести взрослых, если достаточно долго приставать к ним со своим бесхитростным «почему».

Генерал Эйзенштек был очень взрослый, и он очень долгое время был защищен от всяких докучливых «почему», поэтому он понемногу приходил в ярость.

— Потому что если позволить враждебному гражданскому населению болтать и судачить, то нечего было и воевать.

— А расстреливать заложников тоже законно? — спросил я, и на секунду у меня мелькнула мысль: но генерал же не полезет со мной драться?

Я получил в ответ четкое и твердое «да!», а он получил мое четкое «почему?».

— Потому, солдат, что если не иметь в виду расстрела заложников, то незачем их и брать.

— А это разве законно? Понимаете, господин генерал, меня это очень интересует, у меня есть причина этим интересоваться.

— Понимаю, кажется, понимаю. Да, это законно.

— Почему?

— Потому что так было решено.

— Кем решено?

— Ну, солдат, всему есть мера. Кем это, по-вашему, могло быть решено?

— Во всяком случае, не мной. Я, правда, не знаю. Наверно, генералами.

— Генералы защищают право, вы этого не делаете. Понимаете вы разницу, солдат?

— По-моему, да, — ответил я. — Я могу себе это представить.

— Что, солдат, вы можете себе представить?

— Что генералы так порешили. Один генерал говорит другому: гражданское население ужасно мешает. Разве можно вести порядочную войну, когда они перечат и судачат? Эти люди ведут себя просто отвратительно. Я предлагаю, коллега, длинный язык у оккупированных гражданских лиц впредь считать противоречащим международному праву, идет?

Должно быть, я верно схватил тон офицерского казино, потому что раздавшийся смех относился не ко мне, а газовщик заявил, что мне непременно надо как-нибудь попробовать свои силы на карнавальных подмостках. Но генерал Эйзенштек холодно сказал:

— Пусть ваша фантазия, солдат, пасется на родном лугу. В генералах вы ничего не смыслите, в вопросах права вы ничего не смыслите, а уж в национальной психологии еще того меньше, господин балаганный оратор!

Вокруг меня давно уже вертелось слишком много людей, пытавшихся подобраться к моей шкуре, откуда же странное чувство удовлетворения тем, что я так восстановил против себя генерала? Я не мог ответить на этот вопрос, и, наверно, именно потому у меня родилась безумная мысль, что никогда еще я не был так свободен, как в тот миг, ибо больше нигде ничто подобное происходить не могло: я разъярен на генерала и это ему показываю. Я разъярен на генерала и это ему высказываю. Я насмехаюсь над генералом и свои насмешки произношу вслух. Я нападаю на генерала, и тот не может со мной ничего сделать, кроме как обозвать балаганным оратором. Не может ничего сделать. Я могу вести себя с ним вопреки международному праву, а он меня взять заложником не может. Как заложник я для него уже недосягаем, а значит, для генерала меня просто не существует. Меня нельзя схватить, нельзя расстрелять. Нельзя даже бросить в застенок.

Я понимал, что должен пойти еще дальше, очень уж грозовая была атмосфера, разряд мог ударить и в меня, да и пусть никто не думает, что я в самом деле позволю сплавить себя отсюда по кускам.

— Вы правы, господин генерал, — сказал я. — Во всем этом я мало что смыслю, а что касается национальной психологии, то не понимаю даже самого этого слова. Допускаю, что здесь, в этом краале, я единственный, кто ничего не смыслит в национальной психологии, и наверняка единственный, кому приятно, когда ему долбят, что он чего-то не понимает. К тому же я здесь единственный с гипсовой повязкой — это прежде всего. Единственный уроженец Марне в Зюдердитмаршене. Единственный Марк Нибур и, вероятно, также единственный, кто знает, господин генерал, что вы очень много знаете о расстрелах заложников. Но я полагаю так: если уж соглашаться со словами гауптштурмфюрера, что больше не должно быть разделения на «вы» и «мы», то вы не должны таить от меня свои познания. Вы должны подумать про себя: бедняга Нибур ничего не знает о национальной психологии и о расстрелах заложников, но он из наших, и ему надо помочь. Вот я, например, — так вы будете рассуждать про себя — много чего знаю о национальной психологии и о расстрелах заложников, отныне я буду делиться своими знаниями с этим моим камрадом.

— Капитан, дружище, — вмешался гауптштурмфюрер, — не лезь в бутылку. Все уже поняли, что поляки сегодня задали тебе перцу, но кому будет легче, ежели мы начнем колошматить друг друга?