Герман Кант - Остановка в пути

Я бы счел более нормальным, если бы генерал Эйзенштек прочитал мне свою лекцию в сложных, непонятных выражениях, но над его выражениями мудрить было нечего, он говорил просто и ясно: законно было убивать людей, которые поступали незаконно, защищаясь против тех, кто законно занял их землю.

Мне и сегодня еще нелегко в этом сознаться, но не сознайся я — зачем бы тогда рассказывать эту историю: если бы генерал сказал мне, что поляки должны были вести себя тихо, потому что они поляки, мы же по отношению к ним поступали законно, потому что мы немцы, а они поляки, — да, это я, поперхнувшись, проглотил бы и принял. К этому меня готовили всю мою жизнь. Да, я понял бы генеральскую речь, если бы она гласила: поляки не смели и пикнуть, а чтобы они это лучше усвоили, мы им время от времени давали урок!

Но я никак не мог взять в толк, почему поляки теперь поступают незаконно, сажая за решетку тех, кто таким образом внушал им, что законно, а что нет.

Поймите меня правильно: скажи мне генерал, для него мол, загадка, чего хотят от него поляки, я бы нашел это вполне естественным. Но слезть с человека, на котором ты только что сидел верхом, и, когда он стукнет тебя по морде, вопить, что это незаконно, — нет, такие штуки были выше моего разумения.

Может, потому, что у меня было другое представление о генералах. Я говорю сейчас не о Нетцдорфе, у того были не Все дома, тут уж ничего не поделаешь, нет, я говорю об Эйзенштеке. Ладно, допустим, то был первый генерал, с которым я дышал одним воздухом, других я знал по книгам и кинофильмам, но какое-то сходство все же должно быть. Немецкий генерал был человек, который говорил так: тысяча дьяволов, ваше величество, можете меня повесить, но, с позволения вашего величества, только после битвы. Сдается мне, турки уже у порога!

Или так: да, Гартман, все это печально, у одного умирает жена, у другого гибнет единственный сын, но кайзер не может с этим считаться. Он может сейчас думать лишь одно: да, очень тяжело, да, почти невыполнимо то, что мы должны совершить перед богом и людьми, но у нас есть генерал Шпенгелор, у него адъютантом храбрый майор Гартман, и потому мы это осилим во славу господа и нашего народа.

Или так: поехали, фельдфебель, садитесь-ка за руль, и, черт вас побери, если телега застрянет, черт поберет тогда нас обоих. Дайте мне ваш автомат, поглядим, разберусь я еще, где перед, а где зад, а уж коли разберусь, то пусть Иван поет себе отходную. Поехали, Мильшевски, вперед!

Такими видел я своих генералов и даже не мыслил себе, что они тоже ходят в уборную, но еще меньше мог я предполагать, что они не в силах сладить с простейшей логикой школьного двора.

Разумеется, я перевожу здесь в слова, речи, картины, представления, мысли нечто такое, что сначала могло возникнуть только в виде смутных догадок. Я говорю о кристаллах, которые росли долго, и, чтобы они образовались, вначале требовались крупинки, но крупинки были. В конце концов, я вырос среди людей, которые не полагались на господа бога и, уж если им приходилось туго, могли на какой-то миг наплевать и на Марне, и на самого черта. У меня была мать, считавшая, что люди рано или поздно попадают «в переделку», у меня был отец, который не раз попадал «в переделку», из многих переделок выходил блистательно и хитроумно, из одной не вышел совсем. Я довольно нахально пялился на бретельки госпожи Фемлин, когда у меня еще нос до этого не дорос. Я был из таковских, что некой женщине, весьма небрежно обходившейся со своими бретельками, и с тем, что на них держалось, и с тем, что под этим скрывалось, — я был из таковских, что упомянутую женщину вырвало, когда ей об этом сказали. Я видел людей, которые глядели другим людям в рот и ждали, пока те не испустят последний вздох, а потом украдкой вытаскивали из-под еще не остывшей головы мертвеца кусок хлеба. Я слышал от одного ученого человека, как Гейнсборо слагал из красок многоцветный мир, а во время похода, последовавшего за отрицательной идентификацией, узнал, до какой степени мир можно развалить и обесцветить. Занимаясь собой и своими обстоятельствами, я научился задавать вопросы — не более того, но уж это — как следует, так почему мне было не задать недоуменные вопросы генералу, которому, на мой взгляд, слишком уж недоставало качеств, какие я всегда предполагал у людей его ранга?

Мне было без малого двадцать лет, кажется, в этом возрасте Архимед открыл законы рычага. Ладно, я не Архимед и законов рычага не открыл, но я, наверное, был в состоянии точными словами поддеть худую логику собеседника, пусть он и генерал.