Герман Кант - Остановка в пути

Но по дороге нам попались еще две доски, и оба раза я снимал шапку. После второго раза поручик наконец сказал:

— Это интересно: ты привык, что особа с буквой «П» должна сойти с тротуара, а я привык, что особа в твоей форме стреляет в женщин и детей. Ты свою привычку приобрел в Марне, я свою привычку приобрел в Варшаве, на баррикаде улицы Новый Свят. Знаю, ты думаешь, пропаганда, мол. Есть такое выражение — страшные сказки. Вот что я тебе скажу: с сентябрь сорок четвертый год я верю в любые страшные сказки. Потому что сам пережил страшную сказку. По ночам я часто вижу вас во сне. На нас катит танк «тигр», люди молятся и берут винтовки. Потом мы видим перед танком людей и, разглядев, что это женщины и дети, понимаем, почему танк едет так медленно. Он должен быть осторожный с заложниками. Они ему еще нужны, пока он не подъехал вплотную к баррикаде. Потом он может раздавить и баррикаду и заложников, но сейчас «тигр» вынужден ехать совсем медленно. И сейчас, как тогда на баррикаде, мелькает мысль: надо стрелять; это наши женщины, наши дети, но ведь если танк подойдет совсем близко, он раздавит их тоже, их и баррикаду. Значит, надо стрелять и отстоять баррикаду. Мы не стреляли, дали «тигру» подойти, спрятались со своими ружьями, танк раздавил всех — в этот момент всегда просыпаешься. Я верю в любые страшные сказки. Вы нас к этому приучили.

У него снова сделалось каменное лицо, и я несказанно обрадовался, услыхав голоса других сопровождающих. Мы остановились перед наполовину уцелевшим домом, у входа один из полуштатских передал что-то другому, отчего у того оттопырился и другой карман, и тогда мы втроем зашагали дальше. Мои спутники разговаривали, наверно, о своем товарище и его жене, у которой он остался, — такие разговоры узнаются по тону, но через несколько минут поручик все же приказал второму снова от нас отстать.

— До тюрьмы уже недалеко, — сказал он, — здесь люди увидят, что три человека идут в Раковецкую. Это как в трамвае на углу улицы Заменгофа и Генсей. Мне бы не хотелось, чтобы люди держали на нас пари. Если будет еще один идентификация, мы пойдем по другой дороге. А может, машина к тому времени будет уже в порядке. Мы поедем по Мокотовской, через площадь Трех Крестов на Новый Свят. Я покажу тебе на Краковском предместье церковь Святого Креста. Не бойся, женщин с детями я упоминать не буду, мы опять разыграем шараду. Я буду упоминать только то, что показывают приезжему родственнику, — столп, или, как это говорят, — столб, в котором замуровано сердце Шопена. Мемориальные доски в память писателей Пруса, Крашевского и Словацкого, а также генерала Сикорского. Я рассказываю о барокко, мы делаем шараду.

Я хотел отвлечь его от воспоминаний о страшной сказке и потому сказал:

— Я, конечно, не хотел бы вас обидеть, но я этих имен еще никогда не слышал.

Он немного подумал, потом ответил:

— Этим ты обижаешь не меня. Тебя не учили, что существуют польские писатели. Но тебе наверняка известен Шопен — я произношу его имя на французский манер, как произносят немцы и, разумеется, французы, а может быть, и другие, только не поляки. По-нашему: Шопин.

— Ах, этот. Да, я когда-то слышал, что он был поляк, но я плохо разбираюсь в музыке.

Мы завернули за угол, и я узнал Раковецкую улицу. Мне хотелось понять, насколько лучше мое положение теперь, чем когда я шел сюда в первый раз. У меня был сейчас другой конвой, но я все еще назывался тем именем, которое дала мне незнакомая женщина на Праге. Нет, лучше мое положение не стало, потому что сегодня я увидел еще часть этого города. Я услышал, что рассказывают про нас в этом городе, как же могло мое положение улучшиться?

И оттого, что это был день страшных сказок и осязаемых ужасов, день шарады, день игры, в которой из картин складываются имена, мое самое отчаянное, самое безумное «я» лелеяло мысль: все-таки сегодня твое положение лучше.

Но я недолго останавливался на этом странном утверждении — в эту минуту мы как раз проходили мимо целехонького домика, на котором красовался пышный герб, а выше реял красно-бело-синий флаг.

— Голландское посольство, — сказал поручик, — вы были в Голландии?

— Нет, — ответил я, — только в Польше.

— И даже не доехали до Люблина, — заметил он. — Только до Люблинского вокзала.

— Это предмет расследования, — сказал он, — но я вот о чем подумал: если сегодня в тебе опознают хорошего человека, как бывает в хороших сказках — такие тоже есть, есть страшные сказки, но есть и хорошие сказки, — так вот, если в тебе опознают одного из многих немцев, которые только и делали, что давали полякам горячий суп и защищали поляков от злых эсэс, то тебя сразу отправят домой. Ну и что у тебя останется в памяти от Польши?