Камен Калчев - Двое в новом городе

— Пока не протрезвеешь.

— Я уже трезвый.

Он посмотрел мне в глаза. Наверное, они были воспалены, потому что он спросил, не болел ли я чем-нибудь.

— Никогда.

— Завидую тебе. А я вот не могу избавиться от болезней.

Я посоветовал ему лечиться, а он ответил, что ничего не помогает.

— Расплачиваемся за грехи наши, — вздохнул я.

— Вот именно. Если, впрочем, борьбу можно назвать грехом.

— По отношению к здоровью — да. А по отношению к народу — нет.

Он долго смотрел на меня, потом неожиданно сказал:

— Ты умный человек. Почему выбрал себе эту профессию?

— Потому что она самая обыкновенная и ни у кого не вызывает зависти.

— Хитришь что-то. Ты бы мог стать директором предприятия, милицейским начальником, командиром в армии, председателем земледельческого кооператива… Преподавателем в экономическом техникуме, ассистентом в университете… Работником партийного аппарата… И чего ты застрял здесь? Ты орел! Тебе летать надо!.. Чего застрял-то?

Я засмеялся: и так каждый день пролетаю на «зиле» сотни километров. Мало ему этого?

— Нет, не тот путь ты себе выбрал! — настаивал он.

— Наоборот, мне очень нравится эта профессия. Прекрасная профессия!

— Давай без шуток…

Он поудобнее устроился на тюфяке, а мне предложил сесть на табуретку, стоявшую возле двери. Я пересел, и камера показалась мне вдруг довольно уютной. Солнечные лучи веером падали сквозь раскрытое окно. Долетал сюда и уличный шум, возвращавший меня во внешний мир. Я почувствовал себя спокойнее, потому что на тюфяке сидел начальник милиции, а моя милость восседала на табуретке — мы словно бы поменялись ролями. Не скажу, однако, чтобы это обстоятельство слишком уж меня радовало. Просто было любопытно.

— Послушай, — продолжал Векилов, — оставим глупости. Вопрос очень серьезный. Речь идет о твоем будущем.

— Каком там еще будущем? — возразил я. — Шутишь ты, что ли? Мне уже скоро сорок. Все в прошлом. И кроме того, эта работа больше всего подходит для моих расшатанных нервов. Не могу я долго оставаться на одном месте. Понимаешь? Дорога, движение — вот что мне нужно. Не хочу я никакой другой службы. Зарплаты хватает, а в почестях не нуждаюсь.

— Только бы тебя оставили в покое? Так, что ли?

— Приблизительно так.

— Скажи, пожалуйста, новый вид обывательщины! Бегство от ответственности. Никаких стремлений. Великолепно!

— Стремления остались в Хаинбоазе и Димитровграде [4] Крупные молодежные стройки в первые годы народной власти в Болгарии. .

Он сердито отмахнулся, и я умолк. Не хотелось злить его. Мы смотрели в раскрытое окошко и словно впервые видели солнечный поток, вливавшийся в камеру. Пыльный дощатый пол, на вешалке какой-то фартук, под ним приткнут веник и глиняный горшок. Все очень скромно — как жизнь этого человека, сидевшего сейчас на тюфяке и старавшегося проникнуть в мое будущее. Это мой друг, он любит меня и все же не может поверить, что мне ничего не нужно, что я доволен своим положением, что все другое усложнило бы мне жизнь, сделало бы меня излишне подозрительным и требовательным.

— Значит, нет у тебя честолюбия?

Я не сдержал усмешки и спросил:

— А что это за штука — честолюбие? Я вот считаю для себя делом чести сделать за день по нескольку рейсов, чтобы не задерживать строительство. Разве этого мало? Я непосредственно участвую в строительстве социализма.

— Твои возможности гораздо шире. Ты преступно невнимателен к требованиям жизни, растрачиваешь силы попусту. Неужели не понятно?

— Я не машина.

— Да, но сейчас ты машина… Придаток к своему «зилу».

Его слова глубоко задели меня. В самом деле, что такое каждый минувший день? Разве не череда рейсов?.. Я встал и предложил выйти наружу, вместо того чтобы тратить время в пустых разговорах. Векилов усмехнулся:

— Не забывай, ты арестант и доставлен сюда за нарушение общественного порядка. К тому же следствие еще не закончено.

Я ответил, что нечего ему меня разыгрывать, но он по-прежнему не трогался с места, только с вызовом глядел своими большими веселыми глазами. Я никак не мог понять, чего он добивается — то ли просто развлекается, то ли в самом деле решил перевоспитать меня на склоне лет. Зря старается: из старого дерева дудки не смастерить.

Наконец он поднялся и сказал, что сообщил уже на автобазу о моем задержании. Это меня порядком испугало, но он тут же успокоил:

— Я им сказал, что ты мне нужен как свидетель в одном важном судебном деле. Доволен?