Камен Калчев - Генеральная проверка

— Но, ваше величество…

— Хватит, генерал! Пойдемте танцевать. Груев!

Груев распахнул дверь. В зале уже гремел военный оркестр.

— Ну что ж, господа, — пригласил Борис, — идемте!

Они были удивлены решением царя присутствовать на балу. Это их обрадовало, но в то же время несколько смутило — они вдруг оказались в тени.

Когда царь, которого сопровождали генерал, профессор и советник, вошел в зал, оркестр умолк. Все повернулись к Борису и стали кричать «ура». Кто-то затянул «Многая лета», затем оркестр исполнил гимн «Шумит Марица». Царь шел вдоль шеренги министров и генералов, здороваясь с каждым за руку.

Когда рукопожатия и приветствия закончились, оркестр стал играть старые венские вальсы. Его величество, культуртрегеры, дамы и господа, министры и генералы — все вместе начали танцевать. Танцевали долго, а под конец, по старому народному обычаю, даже сплясали свиштовское хоро.

«…В воскресенье 8 июля я обратился к властям с просьбой разрешить мне поехать в Софию и по дороге остановиться на один день в Шумене, чтобы повидаться со своей старой матерью. Градоначальник не решился ответить мне отказом. На следующий день он даже проводил меня до купе моего вагона, но это было как поцелуй Иуды: так он показал меня агентам, которые имели поручение следить за мной. До Шумена никто меня не беспокоил. Однако когда я хотел выйти там на вокзале, передо мной вырос один из агентов и, показав значок тайной полиции, сказал:

— Вы арестованы.

Мои протесты ни к чему не привели. Меня тут же препроводили в полицейский участок на вокзале, не дав поздороваться с близкими, которые пришли меня встретить…

О моей поездке в Софию полиция не хотела и слышать. Полицейский обруч стягивался вокруг меня все туже. Мне стало известно, что группа террористов собиралась похитить меня из полицейского участка, где я находился, и по настойчивому требованию товарищей властям пришлось направить к участку воинское подразделение для охраны меня.

Матери разрешили повидаться со мной в участке. Бедная старушка, до которой конечно же доходили тревожные слухи о моей судьбе, во время свидания ничем не выдала своего беспокойства. С печальной улыбкой она благословила меня. Эта встреча оказалась для нас последней.

Чтобы как-то убить время, я решал в камере математические задачи и читал роман русского писателя. Это была книга из библиотеки моего брата. По крайней мере, это делать мне не запрещали. Однажды полицейский пристав сообщил мне, что меня собираются отослать обратно в Варну, поскольку я прибыл оттуда: пусть варненские власти решают, как со мной поступить. Было похоже, что при режиме генералов и профессоров Болгария распалась на феодальные вотчины, в которых абсолютными хозяевами были местные князьки. В тот же день под охраной полицейского агента меня снова отвезли в Варну и передали в руки хорошо мне известного градоначальника-радикала, который любезно освободил меня, но категорически отказался выдать разрешение на поездку в Софию.

Так как на все мои требования и требования софийских товарищей разрешить мне поездку в Софию градоначальник отвечал, что ждет указаний сверху, а эти указания, несмотря на все принятые меры, никак не приходили, мне стало ясно, что надо ехать в Софию без разрешения, с риском оказаться арестованным. И вот однажды вечером, провожаемый женой Георгия Желязкова Верой и маленькой девочкой, ее племянницей, я сел в вагон третьего класса, выбрав в нем самое темное место, хотя вагон и так был освещен очень плохо. До Софии я добрался без происшествий.

Наконец София! Вот она, София!»

Его устроили на нелегальной квартире неподалеку от моста Львов, принесли газеты, воззвания и директивы ЦК, решения партийного Совета — материалы с самого первого дня переворота 9 июня. Все это нужно было прочитать, проштудировать, изучить, чтобы подготовиться к предстоящей встрече, которая должна была все решить. Обвинения в том, что он не знаком с местными условиями, необходимо было опровергнуть. Как бывший юрист и опытный партийный работник с многолетним стажем, он умел собрать нужную информацию, не боялся полемики ради установления истины. Его увлекали открытые диспуты, в ходе которых возникали и рассматривались тысячи «за» и «против». Ничто не могло спутать логическую нить его мысли. В спорах он проявлял непреклонность. Ему необходимо было только поле боя. И вот теперь такая возможность ему представлялась. На своей нелегальной квартире он готовился к схватке. Он знал, что ему придется нелегко, особенно после роковой ошибки, допущенной его самыми близкими друзьями. Часто он повторял про себя: «Платон мне друг, но истина дороже!» И ради этой истины он хотел быть во всеоружии.