Ивайло Петров - Избранное

Близилась полночь, дядя Мартин, поблагодарив земляков за теплый прием, попросил их приютить троих его сотоварищей. Верные его наставлению, эти его соратники носили одежду, достойную их чистых, возвышенных душ, и односельчане в порыве высокого гостеприимства чуть не разорвали их на куски и долго передавали из рук в руки, пока трое счастливцев не увели их к себе домой.

Трифон Татаров, сразу узнав от верных людей о появлении дяди Мартина, решил, что нужно немедленно известить об этом околийского начальника, но в управе как назло не оказалось никого, кроме хромого сторожа, и кмет вспомнил, что Киро Черный накануне уехал по делу в окрестные села. Прячась в тени плетней (светила луна, и на дворе было видно, как днем), Татаров боковыми улочками добрался до своего двора и, миновав амбар, прошел к сеновалам, но там было еще светлее, чем на улице. Копны свежеобмолоченной соломы и кукурузные кучи, озаренные луной, будто костры, заливали всю усадьбу желтым светом. Татаров, точно загнанный зверь, в два прыжка очутился под навесом амбара и прислонился спиной к стене. Сталь револьвера жгла ему ладонь, ступни пылали, точно он ходил по раскаленным угольям. «Надо бежать!» — подумал он, чувствуя, что вот-вот сгорит. Ему вспомнилось, как однажды ночью бегал он по полю. Ночь была такая же светлая, лунная, но на земле уже лежал снег — около двух пядей, дул сильный ветер, подморозило. Трифон, тогда еще не женатый, где-то подхватил чесотку и не находил себе места от зуда под мышками и в паху, руки между пальцами были расчесаны до крови. Отец прогнал его ночевать в сарай, чтобы случайно не занес заразу в дом. Какими только снадобьями его не пичкали — ничто не помогало, и он прожил в сарае целый месяц, словно какой бродяга. Ночевал на охапке соломы рядом со скотиной, ночами ворочался с боку на бок, мучимый чесоткой, засыпал под утро, вконец обессиленный. Потом один старик посоветовал ему окунуться в раствор негашеной извести — так, мол, в войну излечивали чесотку. Трифон прикатил в хлев большую бочку, наносил ведрами известки и, забравшись в нее, окунулся по самые уши. Сидеть в прохладном растворе было даже приятно, но, выбравшись из бочки, Трифон увидел, что все его тело покрылось коркой, кожу нестерпимо жгло, будто его всего огнем опалили. Как был, нагишом, выскочил он из хлева и, словно ополоумев, начал бегать по двору, а затем через ток подался в огород, перемахнул забор и что есть духу понесся полем к лесу. В лесу снег был глубокий, по колени, и Трифон, повернув назад, долго бегал по чистому полю, чувствуя, как все нутро полыхает огнем — жар, казалось, прожег все жилы. Домой он воротился только под утро и как убитый заснул на сеновале, а через несколько дней вся кожа облезла, снялась целиком, будто он был не человек, а уж. Трифон посидел дома, пока не наросла новая, и так избавился от прилипчивой болезни.

«Тогда я спасся тем, что бегал, — подумал Татаров, — а нынче хоть на край света беги — делу не поможешь. От хвори убежать можно, но от разбойника спасу нет. Убегу — он подпалит дом, останусь — пристрелит, небось не забыл, как я его арестовывал, как стражники привязывали его к столбам, будто собаку, и всячески глумились над ним. Дернула же тогда меня нелегкая арестовывать этого черта. Ну убил он стражника — велика беда, стражников много, всех не перебьет. Да у меня-то и доказательств не было. Выстрел я слыхал, видал, что стражник откинул копыта, а кто стрелял — того не знаю. Вот так мы, люди: натворим пакостей, а приходит черед за все держать ответ — тогда видим, что жизнь наша на волоске висит и не стоит гроша ломаного. На свете нет ничего вечного: сегодня до тебя рукой не достать, а завтра ты — ноль, пустое место. Но вот беда, мы, болгары, вспоминаем про это, когда кого-нибудь на тот свет провожаем или когда у самих дело дойдет до ручки. А так все думаем, будто смерть обойдет нас стороной, будто ее можно обвести вокруг пальца…»

Татаров ненароком задумался о тленности человеческой жизни, и перед его мысленным взором впервые разверзлась бездна небытия. Но он тут же постарался отогнать от себя эти мысли, словно некую злую силу, и стал думать о том, как спасти свою шкуру. О великодушии Мартина-разбойника ходили легенды, но Татаров по опыту знал, что человеческому великодушию голого покаяния мало. «Правой рукой буду креститься, вымаливая прощение, а левой давать подмазку, — решил он. — Ума не приложу, как его умаслить, хитер, шельма, на козе не объедешь, ему не жизнь человеческая, а деньги нужны». Истина оказалась проста, как его баранья шапка, словно он, Трифон Татаров, сам ее стачал или купил в лавке за пятерку. И Татаров почувствовал, как у него отлегло от души. Он вышел из тени амбара и торопливо зашагал к дому готовить деньги.