Ивайло Петров - Избранное

Село не могло надивиться этому. И, как бывает со всяким чудом, люди постарались увековечить его средствами искусства: мои земляки сочинили песню про Вачку и Його, возможно, они хотели донести до потомков память об их необычной женитьбе, а может, просто дать теоретикам литературы наглядный урок того, как рождается поэзия.

Дальше в песне говорится о том, что Його стоял за дверью, дожидаясь, когда Вачка проснется; услыхав, что она убивается, он хотел войти к ней, но Вачка, поняв, в чем тут дело, заперла дверь изнутри и не отпирала ее «целых девять дней и девять ночей». В песнях, конечно, не обходится без художественного вымысла, но в этой песне — все правда, в ней поется о том, что было на самом деле; мои земляки не осмелились дать простор своему богатому воображению, решив, что событие само по себе на редкость поэтическое.

Стыдливая Вачка и впрямь горько заплакала, увидев, что она лежит на рогожке в чужом доме. Подбежав к окну, она увидела Його и скорехонько заперла дверь изнутри на засов. Його всю ночь простоял под дверью и, услыхав, что Вачка заплакала, хотел войти, но дверь не подалась. Недотрога стояла за дверью и плакала. Настало утро, с восходом солнца народ стал шастать мимо дома кто куда, и Його перестал ломиться в дверь. Столько лет он ждал, подождет еще час или два, пока будущая жена образумится и впустит его в свои покои. А вместо часа пришлось дожидаться ее благоволения девять суток. Вачка решила, что скорее умрет, нежели позволит мужику держать себя в объятиях. Його не знал, как ему быть, его честолюбию был нанесен жестокий удар, поскольку к обеду все село знало, что он привел в дом жену, а она его и близко не подпускает. Перед домом Його собралась толпа любопытных. Одни советовали ему прорубить дыру в стене, а другие — снять несколько плит черепицы и влезть в дом через крышу. Нашлись и такие мудрецы, кто рекомендовал ему внести в дом улей с пчелами. Його, однако, проявил дальновидность и терпение. Он выбил стекло в окне и поставил на подоконник узелок с едой и воду в сосуде из бутылочной тыквы. Но упрямица объявила голодовку и не притрагивалась к еде… На шестой день она, вконец обессилев, легла на рогожку и лежала, не вставая. Його подождал еще три дня, а на десятый выбил засов…

Видя такое развитие событий, мои односельчане в один голос, вторя Баклажану, заявили, что жена из Недотроги получится хреновая. Все ожидали, что она сбежит от мужа домой. Не прошло, однако же, и недели, как Його громогласно заявил, что мужикам следует больше всего опасаться конфузливых баб, и это была правда. Прошло девять месяцев, Вачка родила первого сорванца, и с тех пор они посыпались один за другим, словно с конвейера, дошло до того, что родители стали путать их имена, поскольку крестины следовали одни за другими. Так восьмого по счету мальчишку назвали Матю, в честь одного из братьев Його, а потом оказалось, что второй по счету уже носит это имя. Його пошел к нашему священнику отцу Костадину, но тот наотрез отказался поменять имя восьмому ребенку, и в семье стало целых трое Матю: дядя Матю, Матю-старший и Матю-младший.

Их дядя был чабаном и почти все время проводил на пастбище. Многие односельчане знали его по имени, а видеть никогда не видели. Я встречался с этим человеком один только раз, потому что мне довелось увидеть его мертвым. Это случилось в конце лета, когда провожали новобранцев в солдаты. Матю был зачислен в шуменский пехотный полк. Новобранцы выходили из дворов с песнями, чтоб заглушить печаль. Они выстроились перед сельской управой и приготовились слушать напутствие кмета о том, что солдату надобно быть храбрым и преданным его величеству царю. Пришли все, не было только Матю. Кинулись его искать тут и там, глядь — а он висит на большом ореховом дереве в саду: в белой рубахе и белых онучах, на голове каракулевая шапка набекрень — гайдук, да и только! Собрался народ. Женщины заплакали, а кмет распорядился похоронить висельника поодаль от кладбища без отпевания, дескать, он поддался пессимизму и предпочел смерть верной службе царю и отечеству.

Второй брат Його, которого звали Райко, был вторым — после дяди Мартина — полуинтеллигентом в нашем селе, хотя проучился в школе только до второго класса. Все называли Райко Доктором, потому что он ходил в пиджаке и фуражке, правда, пиджак был довольно потрепанный, с засаленными по краям рукавами и полами и болтался на плечах как на вешалке, но это не мешало Доктору выглядеть подлинным европейцем в толпе мужиков, одетых в широкие штаны из грубого домотканого сукна и бараньи шапки. Доктор питал отвращение к физическому труду, он с презрением говорил о том, что земля у нас обрабатывается примитивно, и считал зазорным взять в руки серп или мотыгу. Нынешние молодые люди, его ровесники, думаю, не станут отрицать тот факт, что он был глашатаем прогресса в сельском хозяйстве, но в те времена о нем говорили, что он бездельник и лодырь. Говорили еще, что ученые потому и стали учеными, что они народ ленивый: дескать, вместо того, чтобы взяться за работу, они все думают о том, как бы увильнуть, и мечтают найти теплое местечко, чтоб работа была сидячая и не пыльная. Заставь такого сходить в соседнее село пешком или съездить на телеге, и он тут же изобретет тебе велосипед или автомобиль, чтобы путешествовать быстро и с комфортом.