Тара Конклин - Последний романтик [litres]

То же раздражение она испытывала по поводу Джо. Пьянство, наркотики. Как человек, генетически предрасположенный к сердечным болезням, может регулярно употреблять кокаин?

Неделю назад они встретились здесь, возле уличного киоска с кофе рядом с госпиталем. Джо жаловался на странную боль в груди. Был момент, когда ему показалось, что сердце остановилось. Он описал это Рене так: «Знаешь, как будто лошадь, лошадь лягнула меня прямо сюда» – и положил руку в самый центр груди. Она немедленно позвонила приятелю-кардиологу и договорилась, чтобы Джо осмотрели.

Но проверки показали, что все нормально. Нет поводов для беспокойства.

– Джо, прекрати, просто прекрати принимать эту дрянь, – сказала Рене, обнимая ладонями стаканчик с кофе и сдувая пар в холодный осенний воздух. – Это опасно.

– Да я же совсем немного, – ответил он. Слопав в три укуса глазированный пончик, он облизывал с пальцев сахар. – Это приятно. И помогает мне перестать думать о работе. Знаешь, иногда нужно отвлечься.

– Лучше бы ты прошел какой-нибудь курс детокса.

Он рассмеялся:

– Рене. Я тебя люблю. Но брось ты это. Ты же слышала, что сказал твой приятель. Все тесты в норме. Я просто испугался, и все. У меня все под контролем.

– Лучше бы ты перестал якшаться с Эйсом.

– Эйс? Да ну, он же безвредный.

– Он торгует наркотиками.

– Это преувеличение. У него есть кое-какие связи, вот и все. Он хороший приятель.

– Я бы предпочла, чтобы он не был твоим приятелем. – Помолчав, Рене мягко добавила: – Джо, а ты… Ты еще хоть раз видел папу? Или какие-нибудь другие галлюцинации?

Джо посмотрел вверх, на небо, и перевел взгляд на Рене.

– Это не было галлюцинацией, – сказал он.

– Хорошо, ладно. Но ты его видел?

– Нет, Рене. Не видел. Я скажу тебе, когда это случится в следующий раз. Хорошо? – И он натянуто улыбнулся.

Рене взяла Джо за локоть и притянула к себе.

– Покажи мне руки, – сказала она. – Пожалуйста.

– Что? Зачем? – не понял Джо, но сделал это, вытянув вперед обе руки.

Прежде, чем он успел их отдернуть, Рене схватила его левую руку, задрала рукав рубашки и посмотрела на локтевой сгиб. Она увидела россыпь маленьких лиловых синяков, каждый не больше десятицентовой монетки, с ярко-красной точкой в центре. Рене резко втянула воздух и сказала:

– Джо.

– Рене. Расслабься. Это не героин. Кокс гораздо лучше, если его колоть. Я делал так всего несколько раз. Ничего страшного. Ну правда. – И тут же, противореча сам себе: – Мне жаль, что ты увидела. Слушай, я больше не буду. Ладно? Правда, я обещаю. Я могу бросить кокс. Это совсем несложно.

Тут у Джо зазвонил телефон, он вытянул у нее руку, чтобы ответить, сказал ей беззвучное: «Пока» – и ушел по Лексингтон-авеню.

Рене после этого была так взвинчена, что долго ходила и ходила по улицам, от Пресвитерианского госпиталя по Восточной Шестьдесят восьмой до самого центра. Что она могла сделать? Вмешаться в его жизнь? Он работал, он был влюблен, он собирался жениться, он жил нормальной, успешной, насыщенной жизнью. Возможно, она преувеличивает. Возможно, у нее истерика. Их отцу не делали вскрытия; они никогда не узнают, почему с ним случился этот внезапный сердечный приступ, от которого он умер. Возможно, это была слабость сердечной мышцы, а может, вентрикулярная фибрилляция. Рене позаботилась, чтобы Джо сделали все необходимые в таком случае проверки; все результаты были в норме. Но она все равно беспокоилась.

Из-за голубой занавески раздался очередной стон беременной женщины. Ее муж тихо плакал.

– С ней же все будет в порядке, да? – спросил он.

Ему никто не ответил.

Джайпа тихо говорил что-то в телефонную трубку и, поймав взгляд Рене, даже не улыбнулся. И тут из родильного отделения пришла высокая, крупная медсестра в розовой униформе и приняла командование. Занавеска отодвинулась, и все вместе – женщина, ее муж, доктора и сестры, каталка и капельница – плавно отправились по коридору в сторону лифтов, как передвижной цирк. Массивные двери, отделяющие приемный покой от остальной больницы, закрылись за ними с легким чпокающим звуком – Рене всегда думала, что именно так закупоривает свои люки подводная лодка, – и все они исчезли.

В приемном покое снова настал покой. Электронное попискивание мониторов давления. Тихие разговоры медсестер.

Рене никогда не считала себя ханжой. Ей нравилось думать о сексе. Она мастурбировала, каждый оргазм был маленьким совершенным чудом, и понимала, что одинаково возбуждается, когда видит твердую, круглую задницу их учителя на уроке математики и когда смотрит сцены с поцелуями в кино. Но при этом к восемнадцати годам у нее никогда еще не было бойфренда, она не была на свидании и целовалась только один раз – с прыщавым прыгуном в высоту на сборах конца сезона – было приятно, но не настолько, чтобы ей захотелось повторить этот опыт. Она не винила в своем безразличии того человека из машины, не совсем так. Это не стало прямой причиной и следствием. Но стоило ей почувствовать себя субъектом мужского сексуального интереса, как она ощущала поднимающуюся где-то в глотке волну беспокойства, легкий привкус отвращения. И, ко всему прочему, ей было некогда! Она была так занята! Соревнования по бегу, академический декатлон, четыре дополнительных класса, работа на полставки в лаборатории в Нью-Хейвене, занятия по субботам и добровольная работа на благотворительной кухне по вечерам в воскресенье. Вот почему она не ходит на свидания, объясняла Рене Нони, которая от всего сердца ее одобряла.