А, может быть, блуждания по подземным вокзальным переходам не были такими уж долгими и утомительными. Во всяком случае, когда поверх голов толпы показался движущийся освещенный эскалатор, я сразу перестал ощущать неприятную толкотню. Я вскочил на ступени, подталкивая впереди себя инвалидное кресло-коляску с телом старика, вцепившегося в подлокотники. Мне непременно загорелось помочь немощному, но перед выездом на поверхность колесо коляски застряло между никелированными трубами перил, и я безрезультатно рвал его из ловушки. А люди поспешно огибали нас, торопясь к перрону, и их становилось все меньше: никто из них не проявлял и намека на то, чтобы помочь нашему затруднению, более того, пробегая мимо, они даже поглядывали на меня с нескрываемым удивлением, и тут я наконец всмотрелся и увидел, что в коляске искусно сделанный муляж, и довольно отвратительный, скорее похожий на труп, чем на живого старика, — вдобавок он оказался местами распотрошен, растрепан, с грязно смазанным гримом и колючими стеклянными глазами, вперившимися в пространство… Площадка вокруг уже опустела, и я метнулся к выходу один. Так и есть: перрон перед поездом тоже опустел, зато все вагоны забиты до отказа, даже двери не могли захлопнуться. И впервые меня окатило настоящим отчаянием из-за невозможности попасть на поезд.
Со всех ног я пустился в какой-то другой подземный переход, вероятно, в надежде попытать счастья на другом пути. Плохо освещенная лестница вела с этажа на этаж, словно внутри жилого дома, чрезвычайно похожего на тот, где я жил с моей семьей и куда возвращался все реже и реже, но откуда уходил все чаще и чаще, чтобы найти ее там, где она обещала ждать на этот раз, сообщая об этом со страстью и нетерпением.
Какой-то плечистый человек вежливо заступил дорогу, вопросительно вскинув голову и назвав мое имя. Я так же вежливо кивнул в знак согласия: «да, это я», — и в ту же секунду увидел, как передернулось судорогой его лицо, как будто он собирался рвануть штангу, и тут же едва не снес мне голову двумя или тремя ударами тяжелых кулаков. Из-за его спины вынырнул второй, а сверху скатился третий. Я ничего не чувствовал, оглушенный; меня пинали ногами, но это им было неудобно втроем, пока я по-детски жался в угол. Потом один приблизил свое круглое, как луна, лицо к моему; мне почудилось, что на меня сеется серебристая селеновая пыль, — ему всего лишь было нужно, чтобы я честно и искренне рассказал обо всем, что было между ней и мной. Меня даже приподняли и дали поглотать свежего воздуха, едва не выпихнув из окна, но я, к счастью, все еще ничего не чувствовал и, ко всему равнодушный, лишь смиренно все отрицал, и они, видимо, впечатлившись моим смирением — «Да что вы, у меня жена, у меня мой малютка…», — оставили меня и исчезли… Нет-нет, не выпихнули из окна и никто не узнал, было ли мне прекрасно с ней… Потом я долго отлеживался дома. Жена увядала в невидимых слезах; я даже боялся показаться и взять на руки малютку, чтобы тот не испугался и не закричал, увидев мое черное лицо… Но в мыслях я уже давно нежился где-то в укромных складках бархата, плюша, кисеи, вдыхал благовония: у нее… И вот наконец снова отправился туда.
Лестница огибала темную площадку. Разбойники или пьяные стражники метнулись ко мне, но все же я на этот раз, невредимый, выскользнул, увернулся от их цепких рук и быстрых ножей и был таков.
То с одной, то с другой стороны замелькали табло с информацией об отбывающих поездах. Здесь, конечно, творилась невообразимая путаница. Я выбрался на перрон и вошел в пригородный поезд. Чистые, светлые вагоны чуть-чуть дрожали, словно готовые вот-вот тронуться с места. Я переходил из одного вагона в другой; на лавках мирно располагались целые семейства со своим обременительнейшим скарбом… Что за сюр, да это и не вагоны вовсе, а все тот же зал ожидания, где, чертенея от скуки, я развалился на скамье с подобранной на полу газеткой, в которой был вынужден ознакомиться с уничижительными отзывами — как бы от лица некой общественности — о таких вот убогих, ужасно узких, мелких, секс-примитивных маньяках, животных, которые используют женщину исключительно в качестве вещи — грубо потребительски, без намека на духовность и нравственность намерений, — и эти вот, клейменные позорными комплексами, готовые всю жизнь похерить по бардакам, сластолюбцы, кажущиеся себе безобидными стрекозами и бабочками, на самом деле успевают посеять вокруг себя столько зла, что во искупление его недостаточно и отмщение китайскими казнями…
Читать дальше