Андрей Лещинский - Причина смерти

Он ступил на землю благодатного полуострова и начал долгий и славный путь на северо-восток к родным местам, к степям, стадам и соплеменникам. Печати силы и достоинства были очевидны, его охотно и с удовольствием принимали все обитавшие на пути народы, он оставался с ними, где на месяц, где на два, а где на полгода, рассказы о нём опережали его появления, слава бежала вперёд, вырастая по дороге, создавая образ величественного гиганта, друга богов, в который он входил, принимая почести и божественные свойства как нечто, всегда ему присущее и не заслуживавшее даже простого одобрения.

На Крите вождь был чудовищно мускулистым, сгорбленным, мрачным и уродливым варваром. Чем дальше в дикие местности, тем стройнее и красивее он казался по сравнению со скрюченными тяжёлой жизнью и частым голодом обитателями. Его кожа, грубая и бугристая в глазах изысканного Балиха, становилась нежной и волнующе-чувственной, привлекавшей на его ложе множество местных дам и девиц с полного одобрения мужей, отцов и старейшин племён, почитавших, и справедливо почитавших, семя героя великой ценностью, намного превосходившей вес некоторых общественных условностей.

Его одежда, грязная и неуклюжая, сияла небывалой чистотой и ярким светом мужественности, он был прекрасен всем, но главное, что заставляло народы склоняться перед ним, признавать его превосходство, что гнало в те деревни и стойбища, которые удостаивались чести принимать его, людские толпы, готовые сидеть днём и ночью впроголодь, вдали от родных очагов и стад, главным было его удивительное красноречие.

На Крите вождь научился говорить. Нет, всё же не был он так дик и тупоумен, как казалось томным критским и шумерским аристократам, пусть для них его речи звучали скрежетом, хлюпанием и варварским бормотанием, на северо-восток дорогой силы вершил путь блиставший славой герой, равный богам, милостиво пребывавший в мире людей из сострадания к их бедам, невежеству и слабости, изрекавший из уст своих слова мудрости и красоты.

Ради этих слов, ради неслыханного красноречия героя люди собирались, чтобы послушать рассказы о Быке, об играх в священной роще, о роскоши дворца, о хрупких и слабых волшебниках, знающих заклинания убивающие, выворачивающие наизнанку, исцеляющие, извергающие, об их пирах с обилием роскошных яств и потоками хмельного пива — мучительной мечты скотоводов и великого богатства земледельцев, научившихся выращивать из чёрной земли благодатный напиток, возносящий человека превыше богов, облегчающий тревоги и открывающий всегда закрытые двери. Ещё говорил он о вине — напитке богов благородней и сильнее пива, сладкой крови солнца, но тут его понимали мало, хотя стремились верить каждому слову этих волшебных сказок.

Люди приходили издалека с обидами, сомнениями и спорами для того, чтобы его уста произнесли золотые слова правды, установили закон и закрепили договор между враждовавшими и примирёнными. Его просили давать имена детям, называть события, иногда заново наименовать какую-нибудь гору, реку или поле из удовольствия выслушать прекрасную истину и знания того, что его слово нерушимо.

Наконец, он дошёл до цели во главе вновь созданного племени. Пёстрый ком их наречий, хранивший все слова вождя и учителя, вобрал в себя язык его родного стойбища, родив имя нового бога, победителя небесного Быка и установителя договоров и законов, имя ему стало Митра, он правил долго и покинул свой народ, чтобы присоединиться к богам в неведомых высях.

Балих сошёл с ума. Констатация факта, достаточная для большинства сумасшедших, ума у которых изначально немного, требует более пристального внимания, когда речь идёт об одном из столпов цивилизованного мира.

Слова часто помнят больше, чем произносящие их люди. Сойти можно с ума, с пути, с пьедестала, слово «сойти» стоит в активе, то есть предполагает собственную волю сходящего, но как же зло должны измениться обстоятельства, чтобы человек добровольно сошёл с того, что является общепризнанной и очень значимой жизненной ценностью — с возможности мыслить, с верной дороги, с положения, дающего почёт, славу и уважение.

Балих часто вспоминал, как впервые злоупотребил возлияниями на пире в жреческой школе, где был учеником, равным товарищам в настоящем, хотя превосходившим их будущим величием. Он пробовал вино понемногу несколько раз в жизни, не ощущая за резким, неприятным ребёнку вкусом блаженных пространств опьянения, никогда не бывал пусть младшим, но равным в мужской компании, был встревожен и очарован, быстро развеселился и решил потешить присутствовавших смешными выходками и забавными речами. Он прелестно изображал пьяного, хохотал, падал, ронял кубки и мехи с вином, нёс возвышенную чушь, и, лишь проснувшись утром с неведомой прежде сухостью во рту и болью в глубине головы где-то за лобной костью, понял, что был пьян не в шутку, а всерьёз, и что воля его была не свободна, а управлялась тем духом, что присутствует в вине. Потом он часто размышлял о том, как он был пьян, изображая пьяного, и о том, всегда ли есть разница между изображением какого-либо свойства, качества или намерения и действительным наличием намерений и состояний.