Андрей Лещинский - Причина смерти

Речь мудреца была такой быстрой, что Балих сидел, сосредоточенный до предела, забывая дышать, моргать, глотать слюну, жалел и боялся, что мудрость промчится через его уши и не осядет в памяти, наконец услышал, как замолчал мудрец, взглянул перед собой и снова увидел тощего, жилистого и голого человека, — видно, не зря Источник знаний накапливал жир: весь он сейчас понадобился для предписанных речей. Мудрец встал, Балих попытался встать тоже, не смог и услышал равнодушный голос:

— Ну, мне пора, задержался я тут с вами.

В последний раз он взглянул в глаза Источнику знаний и потерял сознание, как тот, кто неожиданно охвачен глубоким сном.

Потом он поболел немного, выздоровев, обнаружил, что помнит всё сказанное, и теперь смотрел на остывавшее ложе гриба, удивляясь его малому размеру и слабому действию. Потом решил, что породы грибов многочисленны и изменчивы, этот был, как видно, мелкий и не особенно опасный, Балих смотрел на опустевшее ложе, на камни, растения, не видел знаков опасности, но всё-таки решил покинуть злое место. Дыхание восстановилось, он дёрнулся, сердце и голова заболели разом, он понял, что забота о дыхании заставила его забыть о царице, чуть не завыл от горя и побежал направо — знаки присутствия людей указали путь.

Он увидел поляну, обнажённые тела приближённых царицы, пустые телесные оболочки двух северных фавнов и двух отвратительных оборотней, люди были живы, хотя утомлены до полусмерти, а божества исторгнуты яростью сильного в подземные миры. Когда Балих проходил мимо, один из мужей очнулся и опёрся о локоть, другой рукой ища оружие, лежавшее неподалёку — огромную дубину с каменными и медными вкладышами; Балих увидел Фиолетовую, бледную, с бледными же пятнами размазанной косметики, но продолжил бег, предоставив подданных их судьбе. Он увидел капли крови, разноцветные кусочки ткани, побежал по острым камушкам, достиг края рощи и увидел лежавшую окровавленную царицу в остатках разодранного платья и нескольких грубых крестьян, пьяных, с венками на головах, стоявших, качаясь, над царицей, уже еле видной в быстрых сумерках, и глядевших на неё с тупой и тяжёлой похотью.

Он поднял её на руки, побежал к домам, её надо было лечить, помогать, спасать, он мог сделать это, только он, и ему выпало счастье прийти на помощь, добежал, не чувствуя дыхания, до своего жилья, тут навстречу выскочили старухи, вцепились в него, стали орать, плеваться и царапаться, он понял, что царица тоже стала нечистой и что её следует отнести в царский дом за чертой города, единственное место, где она может находиться, не нарушая запреты.

Старухи знали своё дело лучше молодых. Они освободили царицу от остатков одежд, парика, украшений, все вещи с предустановленными знаками почтения сложили в разные отделения красивого резного сундука, стали тщательно омывать неопасные по отдельности, но множественные ранки, царапины и ссадины, они делали всё так ловко и скоро, что помощь Балиха, несмотря на всё его умение, не требовалась, он лишь возжёг огни и был рад тому, что запреты не воспрепятствовали его присутствию в доме; он ждал, он умел терпеливо ждать, окончания обработки и начала лечения, которое он так хорошо умел делать. Он сбегал домой, спешка не помешала хладнокровно и профессионально собрать всё необходимое, он ещё раз удивился подарку отца — небольшая сумка, но помещается очень много полезного, вернулся и стоял, смотрел, смотрел на чёрных от загара и от старости прислужниц, на их груди, болтавшиеся полупустыми мешочками, на грудь царицы — он задохнулся от желания, на её лицо, которое он впервые видел без парика и которое, хотя царица была без сознания, глядело упрямо и серьёзно. От нечего делать он стал рассматривать комнату, точно такую, как у него, лишь расписанную и разрисованную охранными знаками, удивился их слабости и нежеланию критян посылать молодёжь шумерских родов в жреческую школу Урука, и тут одна старуха неожиданно сказала ясным повелительным голосом на царском шумерском, без акцента, с очень красивым выговором, то слово, которое месяц назад, открыв уста, молвила царица:

— Исцели!

И обе вышли. Балих очнулся, сел на низенький столик рядом с кроватью, с тёмным покровом, на котором лежала царица и куда стекали капельки её крови, раскрыл сумку, нужный мешочек сам прыгнул в руку, он взял белую тряпочку, приготовленную удивительными старухами, стал мазать вокруг ранок, потом капал из сосудика с очень узким горлышком; кровь останавливалась на глазах, зашивать он ничего не стал, некоторые ранки заклеил тканью, другие должны были затянуться сами; он перевернул царицу навзничь, она стала приходить в себя, попыталась застонать. На спине ранок не было, она ползла на животе, но тут он увидел явные следы насилия, ещё кровь и, настороженный этими знаками, поймал слабый козлиный запах. Ярость тепло и сильно ударила по глазам, вискам и ушам, он отложил её на потом, чтобы насладиться местью не спеша и воочию. Серьёзных ран от насилия не было, он всё тщательно промыл, повернул царицу на бок и, пользуясь коротким временем перехода от забытия к сознанию, боли и несчастию, сумел дать ей смесь вонючей коричневой жидкости от беременности — впрочем, он не был уверен, что она справится со злой силой фавна, и сильной кровотворной и укрепляющей настойки, которую он приготовил из воды, оставленной старухами, и сиропа, подаренного отцом. Опять положил царицу на спину, достал из сумки маленький ножичек в виде лепестка лилии, блеснувший в золотом свете холодным блеском неведомого ему металла, сделал надрез у внутренней части локтевого сгиба, добавив ещё одну ранку ко множественным, испещрившим нежную кожу, и стал медленно капать третью жидкость, быстро уходившую в ранку и уносившуюся током крови. Теперь, он знал, лихорадки не будет, и царица проспит ровно сутки до следующего вечера. Балих так устал, что вид обнажённой красавицы не удержал его от желания сладкого сна. Он вышел в другую комнату, строго сказал старухам на царском шумерском: