Андрей Лещинский - Причина смерти

Путь до храма был недолог, но со временем что-то происходило, и, когда Асклепий вышел на маленькую площадь, где какой-то удаленной и почти забытой ночью добывал гадюк для любимой женщины, уже сильно стемнело. Критяне видели, что бог не в духе. На него смотрели с крыш домов, из щелей узких улочек, из-за приоткрытых калиток, ему протягивали цветы, птичек, кусочки каких-то благовоний, но не пытались заговаривать, просить и замедлять движение. Минос ждал на площади у костра и приготовленных для пира и возлияний бараньих туш и бурдюков с вином. Он и воины стояли на ногах, сурово лишая себя безопасного раболепства. Асклепий восхитился совершенством их рельефных тел и благородной красотой лиц, увидел поодаль Дедала, распростёршегося ниц с крестообразно раскинутыми руками и, кажется, в добросовестном порыве лизавшего дорожную пыль окровавленным языком, отвел глаза и зашел внутрь маленького храма. Он знал, что завтра будет особенный день, не захотел утомлять себя ощущениями голода и жажды, лег в темноте на мягкие овечьи шкуры и заснул в спокойном одиночестве, охолодившем чувственное движение отдыха.

Наверное, он очень сильно устал, потому что заснул сразу, без видений и мечтательных мыслей. Постель провалилась в подземную глубину, заваленную сверху могучими глыбами гранита, плитами известняка, укрепленную корнями деревьев и покровом трав. Он спал в абсолютной темноте, полной тишине и мертвой неподвижности. Такой сон бывает редко даже у богов, он был сладок, как нектар, и сытен, как амброзия, если бы в этом сне могли существовать желания, и если бы они могли выполняться, Асклепий не проснулся бы никогда. Но сытное имеет свойство быстро насыщать, а сладость приедаться, поэтому он все-таки проснулся, причем гораздо быстрее, чем хотел бы, но достаточно поздно для того, чтобы проспав все приготовления, проснуться сразу к финалу, ради которого, собственно говоря, он и пришёл в Кносс.

Было позднее утро или ранний день. Свет попадал в храм через дверной проем, задёрнутый кисетной занавеской, сквознячок дул ниоткуда в никуда, а, может быть просто струился по кругу, подвергая себя существованию лишь для прохлады и удовольствия божества. Асклепий встал, без сожаления сменив нежную мягкость ложа на близкие приключения дня. Надел повязку, сандалии, пояс с мечом, взял жезл, сумку и вышел из храма. Он так прекрасно выспался, так чудесно отдохнул, был так беззаботно умиротворён и весел, что ощущал себя не отдельным предметом, передвигавшимся среди других кусков материи, а естественным элементом некоего бесконечного гармонического узора, отнюдь не двигавшимся, а просто существовавшим таким своеобразным способом.

Так, переливаясь из одной части узора в другую, не соединяясь и не смешиваясь с изгибами орнамента, он оставлял за собой узкие улочки Кносса, где не было ни одного человека, ни взрослого, ни старика, ни ребёнка, и в этой пустоте и одиночестве он оказался на краю площади, куда сошлись все граждане города, и где должно было произойти событие, ради которого и устроилось всё это собрание.

Прямо перед Асклепием был склон, венчавшийся белой стеной ограды дворца и разрезавшийся широкой ступенчатой мощёной дорогой. Линия дороги, будучи мысленно продолжена через покрытую широкими известняковыми плитами площадь, проходила через её центр и утыкалась прямо в ту улицу, в середине которой стоял и смотрел на людей Асклепий. Ещё одна мысленная линия перпендикулярная первой продолжала деление, создав на площади четыре равных сектора. Каждый из них был заполнен людьми, но в разных количествах и при этом так, что середина площади оставалась свободной. Слева от Асклепия по внешнему краю первого сектора располагался Минос, сидевший на высоком белом троне, и войско, сиявшее медью доспехов в ярком свете полуденного солнца. Справа Пасифая занимала равновысокий трон, возвышавшийся над головами девушек свиты и ещё нескольких неизвестных Асклепию дам, надо полагать, критских аристократок. Воины богини стояли шеренгой за спинами женщин и, наверное, за линией, обозначавшей границу площади. Митра стоял на правом фланге, свесив могучие руки чуть не до земли, и глядел с узколобой ненавистью на Асклепия или вообще на весь окружающий мир.

Левый ближний сектор занимали мужчины, сидевшие на постеленных на плиты циновках. Перед каждым были кастрюльки и кулечки с едой и мягкие бурдючки с вином или пивом, которые ждали конца ещё неначавшегося ритуала и сигнала к пиру. Справа от Асклепия стояли женщины, все в чёрных передниках и забавных маленьких чёрных шапочках. В последнем ряду критянок стоял Дедал в таком же чёрном переднике и шапочке. Асклепий понял это как обозначение его социального статуса в критском обществе и улыбнулся злорадно.