Богуслав Когут - Калина

— Знаете, а теперь мне хочется смеяться над вами, дорогой Лель. Разве это я вырубал лес? Лично я?

— Нет. Но такие же умники, как и вы, мудрецы, которые все знают. Вы нас хотите учить. К счастью, нас, молодых, много.

— Вы прямо, как на молодежном митинге речь произносите!

— А вы — как на собрании учителей-пенсионеров. Да что с вами говорить! — махнул он рукой. — Могу дать вам разрешение на отстрел кабана. Дать?

— Вы очень любезны, я охотно воспользуюсь. Хоть и не собираюсь здесь долго задерживаться.

— А костел в Подгродеце вы не будете расписывать?

Значит, и он уже знает об этом. Все знают и все рассуждают примерно так: приехал сюда Борис Рутский, художник из нашего прихода, может нам пригодиться, пусть распишет костел. Посмотрим, что он за художник, на что способен. Может, он сделает роспись под Пикассо, вкривь и вкось, одно поперек другого.

Борис помнил костел в стиле доморощенной готики, созданном под сильным влиянием печников и кафельщиков, которые на все, что выходило из их рук, наляпывали глазурованные карнизы и канты; ну как расписать интерьер, в котором есть только окна да обычная костельная мебель, алтари напоминают кафельные печи, амвон, исповедальня, купель — шедевры мастеров-колесников, плафон состоит из продырявленных зонтов, а из дыр свисают разномастные подвески…

— Значит, вы не будете расписывать костел?

— Нет, не буду.

— Я сразу сказал. Даже пари заключил.

— Значит, выиграли.

— Вот именно. Я же сразу сказал.

— Что сказали?

— Что вы не возьметесь, даже если хорошо заплатят. Потому что у вас есть эти самые принципы.

Борис так и не понял, что имел в виду Лель, то ли он смеялся, то ли говорил серьезно, уважал принципы или же, наоборот, презирал их.

— А вы как думаете, должен я расписывать этот костел?

— Я не думаю за других. Возьмете разрешение на отстрел? У меня бланки со штампом, только вписать.

— Буду вам признателен.

— Лесничий не передавал, ждать мне его?

— Нет, не передавал.

— Тогда я вечером зайду. До свидания.

Борис после ухода Леля почувствовал усталость, хотелось спать, он прилег в конторе на старой длинной кушетке и тут же перенесся в Подгродецкий свежерасписанный костел. У всех богородиц были лица Калины Колодзей, и почти все они были без одежд. Матеуш стоял на амвоне и кричал: «Люди, что вы с ней сделали?!» В костеле были узкие зарешеченные окна, и под окнами клубился кадильный дым, кто-то громко пел «Veni Creator» [6] «Снизойди творец» (лат.) — начало католического гимна. на мотив любимой песни «Эй, там убили, да-а-а». Звенели звонки прислужников, прислужники были в мундирах, потом послышался гудок мотоцикла. Над Борисом стоял Матеуш.

— Я уж думал, что ты умер.

— И я так думал.

— Ты что, пьян?

— Я спал, мне снились какие-то кошмары.

— Едва тебя растолкал.

Борис сел, левой рукой протер глаза, сплюнул.

— Изжога мучит.

— Ты ничего не ел?

— Да, знаешь, у меня есть разрешение на отстрел кабана, которого мы тайком подстрелили с Калиной, поставим в бланке сегодняшнее число. Лель все никак не хотел дать мне разрешения на отстрел, а сегодня сам предложил, может, потому что ты приехал?

— Идем есть.

В мрачноватой комнате, окна которой заслоняли кусты роз, на столе стояли три рюмки, графин с водкой, голубоватой от плавающего в ней тоненького стебелька дрока, кабанье жаркое на блюде, красная печень в отдельной глиняной миске, а посередине прозрачная ваза с алыми гвоздиками — натюрморт в горячем виде, прямо со сковороды.

— Здравствуй, Калина, — сказал Борис.

— Здравствуй. — Она не взглянула на него, поглощенная расстановкой тарелок.

— Красивые цветы. Матеуш, по случаю приезда ты получил красивые цветы. Меня, наверное, уже никто так не встретит. Хотя, когда я вернулся из больницы…

— Возможно, эти цветы тебе, — перебил его Матеуш. — Ты научил ее охотиться.

Борис не смотрел на Матеуша, он смотрел на Калину, а у нее в глазах стояли слезы. Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел слезы в глазах Калины, оказывается, даже самые красивые глаза дурнеют от слез.

— Простите, я, кажется, здесь лишний, — сказал Борис.

— Сиди, — сказала Калина. — Сиди, Борис, прошу тебя.

Матеуш наполнил рюмки.

— За твое возвращение, — предложил Борис.

— За мое возвращение.

— За твое возвращение, — сказала Калина, отодвинула рюмку, села и, закрыв лицо руками, заплакала.

— Что здесь происходит? — спросил Борис. — Пощадите меня. Если я мешаю…