Богуслав Когут - Калина

— Соскучился без меня?

— Кто?

— Тарнович.

— Не знаю. Но кажется, это весьма серьезное дело, Борис.

— Еще бы. Речь идет о новых десятках тысяч.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Зачем же ты приехала?

— Я все же надеялась.

— А я уже ни на что не надеюсь.

— Мне не хотелось отказаться от попытки помешать тебе совершить очередную глупость. Я думаю, что очень неразумно отказываться от этого предложения, но думаю также, что мне не удастся тебя переубедить.

— Ты права в своем заключении, но ошибаешься относительно причин. Я не буду делать этот памятник не потому, что это устроил Тарнович. В общем-то я груб и примитивен, но все же не настолько глуп, чтобы из-за постельных историй жертвовать самым существенным. Я не буду делать этот памятник, потому что не хочу, чтобы он потом резал мне глаза. Этот памятник ничего не стоит, и я это знаю лучше, чем кто бы то ни было. И я не хочу, чтобы какому-нибудь вандалу выпала честь разрушить его. Я не хочу выставлять его на обозрение, ведь не все люди слепы.

— Подумай о детях.

— Именно о них я и думаю. И не хочу, чтобы им было стыдно за меня. Или еще хуже: чтобы они презирали меня. Качали головой и говорили: «Неужели наш отец соорудил такое чудовище?»

— Ну и лицемер же ты, Борис. Я надеялась, что ты за это время изменился, то есть что-то передумал, отдохнул, осмелел. Ты просто жалкий трус.

Если бы она сказала не это, он ответил бы, вероятно: «Подумаю, посмотрю, сразу не могу решить». А завтра, послезавтра поехал бы в город. Если бы она положила голову ему на колени и спросила: «Ты меня уже совсем не любишь?» — он еще сегодня, сразу поехал бы вместе с ней и всю дорогу смотрел бы со сжатым горлом на ее профиль, положил бы руку на ее колено и был бы счастлив несколько часов.

— Я должен дать тебе пощечину. И дам вот этой левой рукой.

И словно бы желая убедиться, что сможет сделать это, он замахнулся, но Здися успела уклониться, как опытный боксер, какое-то мгновение он смотрел в ее широко раскрытые, недоумевающие глаза, смутился и опустил веки, и тут раздался звук пощечины.

— Вот тебе, хам!

У него потемнело в глазах, затылок пронзила резкая боль. «Я убью ее», — мелькнуло у него в голове, и он очень испугался этой мысли, сжал кулаки, тяжело дыша, потом встал и, шатаясь как пьяный, подошел к окну, оперся локтями о подоконник, ему казалось, что сейчас он потеряет сознание. Он боялся этого, переступал с ноги на ногу и почувствовал, что правое плечо, потом вся рука деревенеют, с этого начинается инфаркт, болезнь пьяниц и художников. «Возможно, я умру, это было бы лучше всего».

Но он не умер.

— Ты меня первый хотел ударить.

«Холодно, чертовски холодно…»

— Скажи, что ты пошутил.

«Магда, Эва, хоть бы вы были счастливее меня. Или умерли, прежде чем начнете что-то понимать».

— Теперь ты скажешь, что я бросилась на тебя, калеку.

«Я не калека, я просто старик, как Колодзей, когда женился на Калине».

— Борис, ну скажи что-нибудь, любимый мой, сжалься, ведь я приехала не за тем, чтобы бить тебя по лицу. Борис, ну будем же людьми. Мы такие несчастливые, такие молодые и что, что…

Она всегда была немногословна, а сейчас говорила куда больше, чем следовало. Все эти годы он говорил, кричал, она молчала. Сейчас они поменялись ролями, и это казалось неестественным, не огорчало, но и не радовало; он слушал ее и понимал, что она говорит, но не мог реагировать, ответить словом или жестом, чувствовал глубокую усталость и дрожал от холода, но боялся отойти от окна. Наконец он сказал:

— Прости меня.

Но Здиси уже не было, на дороге затарахтел мотор «вартбурга», он хотел было бежать вниз, но остановился у двери, понимая, что не успеет; он подумал — возьму мотоцикл Матеуша, догоню ее, но и от этого пришлось отказаться, он всегда не очень уверенно чувствовал себя на мотоцикле, не то что в машине, тем более сейчас, с одной рукой. Он представил себе злую и расстроенную Здисю, как она мчится, не помня себя, за окнами мелькают деревья, одно из них может оказаться поперек дороги, и он, Борис, будет убийцей, хотя ни один прокурор не сможет обвинить его; какой-нибудь писака напишет в «Курьере»: «Еще одна жертва собственного легкомыслия»; умерших легко оскорблять, будут похороны, похороны всегда ужасны, но эти будут невыносимо ужасны; стрелки на часах почти не движутся, быть может, она уже мертва, надо спуститься вниз, в контору, заказать междугородный разговор.

Он несколько раз напоминал о своем заказе, но все безрезультатно: номер не отвечал. Когда он окончательно потерял надежду, телефон зазвонил.