Богуслав Когут - Калина

Луна сияла, как и тогда, а Борис один сидел на краю просеки, Калина пришла поздно, когда луна поднялась высоко. И в этот момент Борис увидел кабана, вынырнувшего из мрака на залитую лунным светом поляну.

— Может, это тот, что погубил Туланца, — прошептала Калина. — Я пойду вправо.

Он хотел было удержать ее, но решил, что она подумает, будто он из страха не хочет ее отпускать, и промолчал. Калина бесшумно удалилась, шагая вдоль кромки леса. Борис поставил подпорку для ружья, напоминающую штатив, уложил трехстволку на вращающихся втулках, направив прицел на кабана, а тот все еще стоял, отдыхая и лениво принюхиваясь, затем фыркнул и двинулся прямо на Бориса. Шел он очень медленно, не останавливаясь, не рылся в земле, шел, глядя прямо перед собой, словно загипнотизированный, и Борис испытал странное чувство, его нельзя было назвать страхом, но и по-другому назвать было довольно трудно. Ему казалось, что черный зверь видит его и осмысленно идет в его сторону, зная, что, хотя у человека имеется трехствольное ружье и уникальная подставка, он почти безоружен, потому что у него рука висит как плеть, он не владеет ею, но тем не менее не потерял вкуса к убийству: кабан знает об этом и намерен взять реванш за все звериные смерти, принесенные этим ружьем с помощью этой руки; пока он идет не спеша, но в нужный момент побежит, возьмет разгон, надо помешать ему в этом. Борис не любил стрелять прямо, «в лоб», когда весь зверь как бы прячется в собственной тени, и сейчас, если бы кабан остановился, Борис не стал бы стрелять, он подождал бы, пока зверь повернется боком или хотя бы в полупрофиль, но тот не собирался ни останавливаться, ни менять позу, как хотелось Борису, и поэтому он спустил предохранитель, выждал минуту, когда крестик в прицеле лег на широкую грудь зверя, под мощной головой с торчащими по бокам белыми клыками, напоминающими серпы; он выстрелил, и в этот же момент кабан бросился прямо на него; рука, та, висящая как плеть, запуталась в ремне, он уже не успеет выстрелить, теперь остается только ждать, к счастью, недолго, старый Туланец, возможно, дольше ждал своей смерти, а быть может, на него кабан напал внезапно, неизвестно, что хуже, видеть и быть беззащитным или же получить удар неожиданно. «Калина, стреляй!» — где-то смутно промелькнуло у него в голове, и тут раздался выстрел, поразительно тихий, словно откуда-то издалека, кабан чуть качнулся, метнул свое огромное тело вбок, но не упал; он был уже рядом, совсем рядом. В это время раздался второй выстрел, и Борис в сверкании лунного света, будто в серебристой морозной мгле, увидел, как зверь сел, не свалился, не зарылся в землю, только смиренно со вздохом «оим-ох» сел; значит, пуля перебила позвоночник, и теперь кабан будет долго стонать. Прибежала Калина.

— Еще раз выстрелить? Как думаешь?

Он кивнул.

С нескольких шагов она выстрелила в ухо, зверь умолк, осел, будто сильно подтаявшая снежная баба.

— Ты спасла меня.

— Что ты городишь?

— Он шел на меня.

— Он убегал. Ты ловко промахнулся. Взял слишком высоко. Он убегал и прошел бы мимо тебя в нескольких шагах.

— Ты думаешь, я испугался?

— Я впервые убила кабана. — И она бросилась Борису на шею. — Поздравь меня!

— Я очень рад, Калинка. Поздравляю.

— Даже Матеуш не добывал такие клыки.

— А у меня есть лучше. Ты не видала моих трофеев?

— Ты еще эти не рассмотрел, а говоришь, что у тебя лучше.

Действительно, в его коллекции клыки были лучше, но вот эти, даже если б они были совсем жалкие, как же, в сущности, важны для него. Он не знал, завидует ли он Калине или только стыдится своего промаха и испуга, своей беспомощности.

— Никуда я не гожусь, Калина, — сказал он.

— Как художник или как охотник?

— Ну что ты смеешься? Почему?

— Боже, уж и порадоваться нельзя.

— Что будем с ним делать?

— Надо его выпотрошить.

— Этой рукой я не смогу.

— Ты же здесь не один.

Она взяла его охотничий нож, завернула рукава выше локтя.

— Помоги перевернуть его.

Из вспоротого брюха ударила жаркая вонь, Борис не выносил этого запаха и никогда не потрошил крупного зверя, не выпив предварительно четвертинки, делавшей его нечувствительным к запахам; сейчас его мутило, того и гляди начнет рвать, только этого ему не хватало для полного позора. Он старался глубоко дышать, хватая воздух ртом, и не смотреть на внутренности. Но не выдержал.

— Ну и неженкой ты стал, — заметила Калина, не то сочувствуя, не то удивляясь. — Отойди. Как-нибудь сама справлюсь.