Илья Штемлер - Коммерсанты

Рафинад был из тех, кто редко оставался в метро без места. Везенье и расчет! Он точно намечал участок, где всплывет дверь вагона. Несколько торопливых шагов, и он юркал в свою лузу, на этот раз у самой торцовой двери.

Вагон набирал скорость, гул колес успокаивал. И поездка в Выборг, отдаляясь, представлялась Рафинаду не столь уж безнадежной, как она казалась несколько часов назад. Поражение не бывает окончательным для побежденного, если не завершается смертью. Всегда остается лазейка…

Рюкзак на коленях Рафинада напоминал грелку, из которой выпустили воздух. Жаль, отдал туфли этому типу, Негляде. Какой-то нелепый ясак — туфли. А все отец Наум, дуралей старый. «Отвези ему те туфли. Он крупный мужчина, наверняка носит сорок четвертый размер». Никто в семействе Дорманов не дотягивал до такого размера. Туфли оказались в квартире на площади Труда каким-то странным образом и несли в себе тайну. Год назад их обнаружил на антресолях папа Дорман и поднял жуткий скандал, вплоть до развода. Он обвинял бывшую актрису Ленконцерта Галину Пястную в неверности. Кричал, что давно подозревал о ее связях с тенором Беризовским. Галина билась в истерике — столь существенный довод: не босиком же Беризовский уходил от нее, на Дормана-старшего не действовал — и в порыве отчаяния заявила, что Беризовский носит сорок первый размер обуви, что придало стоматологу новую порцию ярости и стало неопровержимым доказательством неверности супруги. Волынка тянулась довольно долго, пока Рафинад не вспомнил, что принес от Левитанов чемодан барахла — Левитаны уезжали в Америку, и все, что не удалось впихнуть в контейнер, раздали друзьям и знакомым: не оставлять же добро сучьей власти. Левитан, мужчина-бульдозер, разгибал на эстраде железные цепи и выдерживал на груди половину взрослого состава зрительного зала, сорок четвертый размер обуви ему только-только. Папа Дорман успокоился спокойствием вулкана Кракатау, то есть изредка, когда лазил на антресоли, тень сомнения в нем оживала, и квартира на площади Труда вновь оглашалась обвинением в неверности жены и оправдательным стенанием последней. От туфель надо избавляться, это ясно и ежу. Но рука не поднималась — больно хороши туфли, итальянские, застежки-«молнии», мягкая подкладка. Галина Пястная решила снести их в комиссионку, когда истончает наплыв пациентов к мужу Науму и нечего будет есть. Но пациенты шли. Люди, несмотря на значительные трудности с продуктами, как-то еще пытались сохранить зубы, в надежде на лучшие времена. И когда встал вопрос о поездке в Выборг к пациенту Наума Дормана — к бывшему инженеру отдела изыскательских работ областной конторы Стройбанка Павлу Зосимовичу Негляде, — тема злополучных итальянских туфель вновь проявилась в конкретном решении этого затянувшегося конфликта, грозившего развалить почтенное семейство. Павла Зосимовича перевели в Выборг на должность управляющего специализированной конторы отделения Жилсоцбанка. Наум Дорман вспомнил об этом случайно, за ужином, в ответ на заданный невзначай вопрос сына: нет ли среди пациентов папаши людей, имеющих отношение к банковскому делу? И не сможет ли папаша составить единственному сыну протекцию. Протекция протекцией, но с пустыми руками ехать в Выборг по важному делу как-то неприлично. Хотя Негляда утверждал, что он души не чает в Науме Соломоновиче, полюбил его, как брата, такой бугельный протез за такие деньги — кому сказать, не поверят! И если что надо — Негляда всегда готов помочь! Но помощь помощью, а… Тогда и встал вопрос: чем отблагодарить банкира, если тот все устроит. Предлагать деньги человеку, сидящему на деньгах, пусть не на своих, на государственных, как-то не тонко. Надо подарить вещь, сказал папа Дорман и вспомнил о туфлях. И добавил, что деньги, которые были предназначены «для смазки дела», можно оставить в доме в обмен на туфли. Все-таки с туфлями в семье связаны особые воспоминания и расставаться с ними ради непонятной затеи — а Рафинад не любил открывать свои тайны, особенно родителям, — так вот, расставаться с туфлями ему лично, Науму Дорману, тяжело. На том и порешили. Оставив дома сто рублей — сумма, в которую Галина Пястная оценила туфли, — Рафинад, прихватив ясак для управляющего отраслевым отделением банка, отбыл в Выборг, наказав родителям хранить в тайне его отъезд, человек он суеверный, а дело весьма серьезное…

Конечно, вариант с Выборгом возник не сразу, предварительно Рафинад развил деятельность в самом Ленинграде, пытаясь заполучить кредит под небольшой процент для «Кроны». Но ничего не получалось — надежных связей не было, а добиться кредита без связей, не имея существенного залога, не представлялось возможным. Был в запасе метод, и даже цель выбрана — главный бухгалтер одного районного банка — перезрелая девица с мятым пухлым лицом и густыми «брежневскими» бровями. Рафинад собрал о ней сведения: дамочка жила скромно, с сыном-восьмиклассником. Прикинуться по уши влюбленным, потратить на рестораны, на билеты в театр, на цветы определенную сумму подотчетных «представительских» — и вопрос с кредитом, возможно, и был бы улажен, метод испытанный. Многие новые коммерсанты бросались в любовный омут с сотрудницами банков, женщинами, как правило, тоскующими, одинокими, и, добившись своего, уходили в тень. Но, несмотря на простоту, игра таила в себе стратегический риск. Не одноразовым кредитом держится предприятие. Отношения с банком — дело долгое, можно сказать — вечное, и раз подпортив репутацию, можно навек перекрыть себе кислород. Или тянуть любовную лямку через все пороги нелегкой предпринимательской судьбины, пока все само собой не образуется. Но кто думает о последствиях, когда предстоит затевать дело?!