Джей Парини - Путь Беньямина

Фрау Гурланд вздохнула:

– Пожалуйста, дорогой. Ты же так не считаешь.

– Откуда тебе знать, мама, считаю я так или нет?

– Нужно сначала подумать, а потом уж изрекать что-нибудь.

– Папа так про тебя говорил, – ответил он.

Я решила не вмешиваться. Они мне, слава богу, не родственники.

Наконец Старина Беньямин сказал:

– Ну что ж, думаю, я готов.

– Давайте я немного понесу ваш портфель, – предложила я.

Мне трудно было понять, зачем он тащит с собой эту старую вещь, – как ребенок, которому не расстаться с любимым одеялом или плюшевой зверюшкой.

– Простите старому человеку его скучную манию. Понимаете, это все, что у меня есть. Лучше я буду нести его сам.

– Он легче, чем ящик вина, – сказал Хосе, – правда, веселья от него меньше.

Доктор Беньямин улыбнулся:

– Чувство юмора всегда помогает во время невзгод, Хосе.

Удивительно, но мальчишка совсем не действовал ему на нервы.

Вскоре мы прошли через лес, состоявший в основном из кипарисов. Несколько деревьев лежали с вывороченными корнями, с налипшей на них земли капала черная грязь. Глядя на голые ветви, раскиданные по склону, я представила себе трупы людей, хватающихся пальцами за воздух. Меня пробрала дрожь. Старина Беньямин плохо на меня влияет. Обычно я не допускаю у себя таких странных мыслей.

Мы почувствовали облегчение, когда вышли на главную часть маршрута Листера и стали подниматься сквозь баньюльские виноградники, густо усыпанные иссиня-черными набухшими гроздями, почти созревшими для сбора. Сверху спускались глубокие борозды, вымытые грозами, земля была еще мокрой, кое-где растекались ручейки. Маленькие потоки журчали, выходили из берегов.

Беньямин сорвал несколько виноградин и попробовал их.

– Сладкий! – сказал он. – Сахар придаст мне сил.

На краю виноградника мы устроили поздний завтрак под ярким солнцем. Гурланд-младший сел рядом с Беньямином, тот закурил, солнце светило им в спину. Глядя на Беньямина, я улыбнулась: сгорбленный, бледный, в помятом костюме, все еще тяжело дыша после ходьбы, он тем не менее сохранял и достоинство, и бодрость духа. Хосе, ссутулясь, повторяя позу Беньямина, примостился рядом, но от его кожи цвета кофе со сливками и блестящих волос веяло юностью и крепким здоровьем. В другое время они бы показались забавной парочкой: Усталый Отрок подле Постаревшего Раньше Времени; но я понимала, что под показной грубостью Хосе прячется неподдельное отчаяние. В адрес матери он мог съязвить, но на счет Старины Беньямина – никогда. Может быть, какой-то внутренний кодекс чести не позволял ему нападать на почти мертвого человека.

Мы с Хенни Гурланд решили собрать немного винограда. С краю виноградника мы обрывали посеребренные грозди и бросали их в сумку Хенни.

– Не сердитесь на моего сына, – сказала Хенни, нарушая благостную тишину.

Я пожала плечами:

– Он еще мальчик. Да и вообще, это не важно.

– Дело не в возрасте. Поверьте, раньше он таким не был.

– Он похож на моего брата, – сказала я. – Тот вечно с матерью пикировался. И так было долгие годы.

– Но это не в характере Хосе. Мальчик подавал такие надежды. Учился с увлечением, всегда что-то мастерил с Аркадием. Вечерами они говорили о машинах. Вместе гуляли, изучали деревья, животных – я-то так не могу. Я ничего не знаю из того, что ему интересно.

Конечно, она была права: дело было не в юных годах Хосе. Просто он был зол – и вполне оправданно в его положении. Хенни Гурланд хотелось, чтобы я сказала: «У Хосе все будет хорошо». Может, и будет, кто знает? Если так, то ему повезет.

Когда мы вернулись, Беньямин убеждал Хосе, что не стоит бояться испанской полиции.

– Это другая порода, – сказал он. – Они не антисемиты.

– Франко – тиран, – пробормотала Хенни.

– Не все же в Испании ему подчиняются, – вмешалась я.

– Поверьте, испанцы хуже французов, – продолжала фрау Гурланд. – Они ненавидят иностранцев в открытую. Французы, как вы знаете, хотя бы притворно любезничают.

– Они нас ненавидели, – сказал Хосе. – Особенно учителя. Из-за моего акцента не разрешали мне говорить в классе. Эти сволочи боялись, что я другим ученикам через уши какую-нибудь порчу наведу.

Старина Беньямин громко заговорил:

– Да, французы – гордецы, но я их всегда обожал. Ведь Париж был столицей девятнадцатого столетия. В нашем веке столица, конечно, – Нью-Йорк.

– Но вы-то берлинец, – сказала я. – Берлинцы – самые утонченные люди в мире.

– Берлинцев не существует, – ответил он. – Вы говорите о берлинских евреях или русских. Русские хорошо образованны и терпимы. Я имею в виду белоэмигрантов. В Берлине выходит больше русской литературы, чем немецкой. И это весьма прискорбно. Столицей двадцатого столетия должна была стать Москва.