Джей Парини - Путь Беньямина

– Его отца совсем недавно не стало, – сказала я.

– Хосе очень сильный, – продолжала она, не обращая на меня внимания. – Когда нам пришлось покинуть Испанию, он вовсю веселился. Видели бы вы его тогда, фрау Фиттко.

Хенни Гурланд удивляла меня. Это ведь была женщина далеко не глупая, образованная, с чувством собственного достоинства, но она как будто не осознавала, что война перевернула ее мир вверх дном и что она пытается совладать со своим горем и гневом. За всем, что она говорила, мне слышался подтекст: «Почему все это происходит со мной? За что мне все это?»

Я сидела на плетеном стульчике и изучала карту, нарисованную для нас мэром Азема.

– Нам нужно постараться выйти до восхода солнца, – твердо сказала я. – Мы не можем рисковать…

– Знаю, знаю! – перебила меня Хенни.

Ее сморщенные щеки рдели яблочным румянцем.

Я прикусила язык и напомнила себе: нужно набраться терпения. Она не виновата в том, что фашисты чуть не убили их с сыном и что мужа ее больше нет в живых. Сложись все иначе, Хосе спал бы у нее до обеда в их баварском доме, а потом она потчевала бы его на завтрак молоком с медом.

– Простите меня, фрау Фиттко, – сказала она. – Хотите соку?

Поняв, что ничто не заставит их поторопиться, я сдалась.

Через полчаса, в половине шестого, когда занимался мучнисто-розовый рассвет, мы покинули пансион «Люмиз». В домах пастельных цветов со ступенчатыми линиями крыш окна с ночи были все еще плотно закрыты ставнями; дома, спотыкаясь, на коленках всползали по склону холма, ведомые вереницей тонких, как карандаши, кипарисов. Узкие улочки городка были пусты, только где-то ребенок звал мать, а во дворах, как это было испокон веков, гоготали гуси и кудахтали куры.

Мы пошли по мощенной булыжником дороге рядом с железной оградой, потом через открытое пастбище к тропе, поднимавшейся на предгорья. Большая часть работников уже ушла из Баньюльса на виноградники, но многие отстали – десятки нескладных привидений в толстых свитерах брели со своими ведрами, и среди них нам можно было затеряться. Все хранили молчание, соблюдая повсеместный обычай людей, рано утром идущих или едущих на работу. То же самое я наблюдала по утрам в парижских и берлинских трамваях: неизбывную тоску по снам, оставленным дома, и, как у Хосе Гурланда, нежелание ввергать себя в пучину дня.

Я несла рюкзак с провизией и флягу с водой: Старина Беньямин, конечно же, умирает от жажды и голода. Он не из тех, кто с улыбкой переживет день без положенной нормы еды. Хорошо известно, что мужчины, принадлежащие к его классу и поколению, не могут пропустить ни одного завтрака, обеда или ужина, уверенные в том, что женщины как-нибудь все приготовят и горячим и вкусным подадут им на стол.

Я всячески пыталась уговорить Беньямина вернуться с нами в Баньюльс, но его было не разубедить в том, что он способен преодолеть за день лишь определенное количество шагов и уже исчерпал свой запас сил, поднявшись на эту первую возвышенность. Оставалось надеяться, что силы у него не иссякнут окончательно до того, как я успею перевести его через горы. Он заверил меня, что проведет ночь в конюшне и утром будет резв, как горный козел, и готов перевалить через Пиренеи, и я решила не спорить с ним. Что толку? Ведь после десяти-пятнадцати минут ходьбы без остановок у него начинаются мучительные боли в груди.

– У меня в груди сидит маленький человечек, он постоянно сжимает мне сердце, – говорил он. – Ловкий парнишка. Орудует моими легкими, как мехами. Я бы его прогнал, да жаль – уж больно хороший компаньон.

Такие замечания всегда ставили меня в тупик. В Беньямине была легкая сумасшедшинка, какая-то невероятная детская непосредственность. Да, разум значил для него все, но иногда он мог быть очень неразумным. Если бы я предложила ему вернуться, он бы просто рассмеялся и пошел дальше – со мной или без меня. В этом я не сомневалась.

Прежде чем начать сегодняшнее восхождение, я прямо сказала Гурландам:

– Вчера мы вели себя немного легкомысленно, и нам повезло. Давайте сегодня не будем рисковать. Когда выйдем на тропу, не разговариваем. Голоса тут далеко слышно. Идем спокойно, не торопимся, не шумим. Кто бы ни прошел мимо, в глаза не смотрим.

Меня немного беспокоило, что у Хосе на ремне нож, и я хотела уже попросить, чтобы он оставил его, но потом подумала: стоит ли лишать мальчишку удовольствия? Ему и так уже тяжело будет вспоминать свое детство. Ну хочется ему сегодня почувствовать себя лихим рубакой – кому от этого плохо?