Джей Парини - Путь Беньямина

Его пошатывало, суставы онемели и распухли, хотелось есть, и в горле пересохло. Прихрамывая, он добрел со своим портфелем до небольшого возвышения за конюшней. Земля там образовала что-то похожее на кресло, спинку которого покрывал мох. Он устроился на этом сиденье и стал смотреть, как восходит солнце. Подобно тому как язык нащупывает сломанный зуб, мысли его вернулись к Асе Лацис.

Он попробовал жить в Москве, выбросив из головы все помыслы о любви, но ничего не выходило. Не было почти ни одного дня, чтобы он не вспомнил об Асе. Иногда он доставал из бумажника ее фотокарточки и рассматривал их, словно это были репродукции картин Рембрандта, пытаясь представить, что она рядом, услышать ее голос. Таинственным образом он находил ее в зеленых глазах других женщин – с десяток таких он, как маньяк, преследовал на улицах. Часто он платил проституткам и в момент оргазма плотно закрывал глаза, каждый раз заново создавая образ Аси. Он очень тосковал по ней. Жизнь без нее опустела.

По Юле он тоже скучал, но не так сильно. Ася значила для него больше. Она была ярче, живее, норовистее. Она требовала от него больше, чем кто-либо, даже чем его мать, мучительница Паулина, десятилетиями давившая на него эмоционально. Ей никогда не были понятны его духовные запросы, его желание подняться над коммерческим миром отца. Она тайно помогала ему, присылала деньги, но он не мог дождаться от нее самого важного – простой любви, которой он так жаждал, даже сейчас.

В кармане портфеля, по соседству с рукописью, у него лежала книжечка стихов Гёте. Он пролистал страницы и нашел одно из своих любимых стихотворений:

В который раз он по наитию напал на идеальный текст. «Ах, пусти, любовь, пусти!» Читая, он заплакал.

Когда он поднял взгляд, всю долину омывало мягкое алое сияние, вдали можно было разглядеть работников, рассыпавшихся по виноградникам. Где-то в вышине слышался доносимый ветром дальний звон церкви Святого Симона, взиравшей на Баньюльс с небольшой горы и как бы парившей над ним. Скоро все вокруг зальет яркий дневной свет, в небе отразится темно-синее море, а спускающаяся к деревне зелень виноградников будет усыпана золотыми пятнышками. Над ним, вызывая трепет, проступит пурпурная зубчатая стена гор. А солнце, наконец высоко взошедшее, разметает во все стороны неисчислимые копья света, и самой смерти будет не убить столь величественную красоту.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Я оказался в лабиринте лестниц. Крыша над лабиринтом была не сплошной. Я взобрался наверх. Другие лестницы вели вниз. На одной из площадок я увидел, что стою на вершине, с которой открывается широкий обзор во все стороны. На других вершинах тоже стояли люди. У одного из них вдруг закружилась голова, и он полетел вниз. Головокружение передалось другим, и люди с других вершин стали падать в бездну. Все смеялись. Когда и меня охватило то же чувство, я проснулся.

Местные петухи давно закончили петь, когда Хенни Гурланд наконец попыталась разбудить сына, все переворачивавшегося с боку на бок и снова засыпавшего. Наверное, ему хотелось снова оказаться в сказочной стране, уничтоженной всего несколько месяцев назад, когда забрали его отца и тот больше не вернулся. Чем-то он напоминал мне моего брата Ганса, когда ему было столько же лет: красивый, мечтательный мальчик, которому непременно нужно знать все обо всем. Сохранится ли в нем эта любознательность после тех ударов судьбы, что уже постигли его? Неудивительно, что он не спешит открыть глаза и встретить новый день. Ему хочется унестись в прошлое, погрузиться в добрые сны, убежать отсюда.

– Раньше он так быстро, так живо вставал, – посетовала его мать, наклонившись над ним, так что ее рано засеребрившиеся волосы свесились, закрывая лицо. Чтобы ему легче было проснуться, она стала разминать ему мышцы шеи. – Его отец говорил, что Хосе вокруг света может объехать, пока мы зубы чистим.