Евгений Алёхин - Рутина

Я пожал плечами и сказал: хорошо. Вообще-то, я только что собирался отпроситься и, услышав собственное «хорошо», сперва подумал: как я выдержу еще полдня и ночь здесь? Но потом начал обдумывать тестовую кражу, и волнение сначала разбавило, а потом вытеснило всю усталость. К тому же после обеда я работал со своим новым друганом Митей.

– Смотри, как я люблю свою работу! – смеялся Митя, доставая козявку из носа и цепляя ее на красивое платье, в которое был одет манекен.

– Не так! – поправил я.

Достал свою козявку и прилепил ее манекену на ноздрю.

– Давай черкаши на этой одежде оставлять. Ненавижу модные шмотки, – засмеялся Митя.

– Что-то вам слишком весело, – бросила администраторша, проходя мимо. – Вас по разным залам разогнать?

Мы резко замолчали и принялись за работу.

«Бабушки» – так мы называли женщин, которые работали на поставке товара, хотя настоящая бабушка среди них была только одна – мама начальницы. Ночью мы сдвигали оборудование в стороны, освободив поляну посреди женского зала. Погрузчик привозил коробки с новым шмотом, и начальница поставки распределяла коробки между «бабушками». Они выдвигали пуфики, садились на них и принимались бипировать товар. Работали они быстро и слаженно, и мне это напоминало вязание. Я в эту ночь остался на смене с Димкой, двадцатилетним добродушным гопничком. Первые полтора часа нам и делать было нечего, просто меряли шмотки и шарахались по магазину. Когда администраторша ушла в кабинет спать, Димка не выдержал и позвал меня с собой в примерочную:

– Смотри.

Он показал мне крюк, который оторвал от оборудования. На таком крюке изначально была сорокасантиметровая спица для галстуков, шапок и прочих аксессуаров, но, если небольшим усилием сорвать эту спицу, получался простой крюк, идеальный для воровства одежды.

– Вставляешь под иглу бипера, легкое движение, и трусы твои!

Он показал мне.

– А если я стукач?

– Эй, да ладно, – ответил Димка.

Я сделал себе такой же крюк и стал приглядывать что-нибудь для Лены. Потом пришло время пересчитывать одежду, которую только что пробипировали бабушки. Когда я уселся рядом с примерочными комнатками и стал перекладывать вещи в пустой ящик, сверяя с накладной по артикулам, Димка посмотрел на меня как на дурака.

– Ты не знаешь, как принимать товар, когда админы спят?

Он просто расписался в накладной, ничего не считая, и пинками оттолкал коробку к закрытому складу.

– Потом выберем, что нужно развесить в зал. Ближе к утру.

Димка потянулся и завалился спать на пуфике. Его стиль работы был как нельзя кстати, можно было не бояться палева.

У меня оставался час до встречи с Пушкиным. Я тоже прилег и, чтобы отвлечься, стал слушать наш новый альбом «о человек» в плеере. Нужно было понять, все ли хорошо или надо сделать для звукорежиссера какие-то замечания. До этого была черновая версия, и я помню, как послушал ее с Леной, сидя в ванной. Доиграл последний трек, Лена ничего не говорила, и я решил: провал. Альбом плох. Она, конечно, подумала немного и сделала несколько комплиментов, но я решил, что музыка слишком экспериментальная и мое увлечение всем этим скримо и пост-хардкором не пошло на пользу речитативу. Она сидела, голая, в пене, и говорила:

– Хороший альбом, не переживай.

– Не удалось выдержать все в нужном стиле, да?

Даже смирился, что альбом будет проходным. Но когда звукарь Ваня Квэинт (он сводил и «детский психиатр» начисто, но на этот раз, с «ночными грузчиками», поработал дольше и усерднее) прислал новые версии, все зазвучало совсем по-другому. Я даже не ожидал, что так может быть, я просто обычно подгонял голос по громкости, где-то проходил шумодавом в самых простых программах, где-то подрезал высокие. Но он, конечно, сотворил из этих лоу-фай записей настоящее чудо. Здесь было несколько хитов: «экзистенциальное поражение», «странный парень», «замри и умри». Последняя рисковала стать культовой – сейчас я опять это понял, меня пронзило грустью. Мой куплет был очень жестокий и в то же время сентиментальный. О Сигите. Помню, когда я записал его и мы послушали удачный дубль с Михаилом Енотовым, он посмотрел мне в глаза и спросил:

– А ты вообще любишь Лену?

От неожиданности я скорчил рожу и задумался, а Михаил Енотов изобразил обезьяну – постучал себе по лбу с глупой рожей. Я передал ему наушники и ответил:

– Люблю, конечно.

– Если бы любил, то и писал бы про нее.

Дослушал альбом – последней песней была «кто?», надел кожанку и пошел в курилку. Посмотрел на часы, потом прошел по темному коридору к черному ходу ресторана Пушкина. Там курили повар в колпаке и официант в фартуке. В темноте я постоял, подождал, они меня не видели. Вот появился Пушкин и сказал курящим: