Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Сапончик подбежал к статуе пионера с горном, отдаленно напоминающей пьющего «из горла» мужчину. Голова статуи крепилась на проволочном каркасе.

Сапончик, отмахиваясь от осы, сел на скамейку рядом. На скамейке были надписи: «Клыч — паскуда!», «Я здесь был. Лека. ДЕМБЕЛЬ», «Если бы ты знала, мама, что я уже на свободе!». Сапончик поставил на землю чемодан и лег. В поезде он решил, что не пойдет домой, пока не припечет жара, и самые любопытные на Народной улице не попрячутся по домам. Вскоре он задремал, а когда очнулся, то опять увидел перед собой эти надписи, вырезанные перочинным ножом, выжженные при помощи увеличительного стекла — черные глубокие ссадины, превращенные в буквы, сложившиеся в слова. Сапончик долго читал эти восклицания, на которые раньше не обращал внимания. Ему подумалось, что, пожалуй, здесь написано сокровенное и тайное, и изуродованная скамейка была свидетельницей душевных взлетов и падений.

Закурил и, пока сигарета сгорела до фильтра, смотрел в глубь парка, в одну точку. Думал: «Что-то надо делать. Сейчас надо встать, пойти, сказать маме, Ивану Иванычу, Люде, что больше он никогда не поедет, никогда. Все. Он остается здесь. Он считает, что…»

Сапончик вскочил и заходил вокруг скамейки, подходя к статуе пионера, заглядывая ему под нижнюю челюсть, куда по проволоке проскальзывали осы. Там было гнездо. «Но если честно — кто меня ждет в Райцентре? Кому я здесь нужен, кроме мамы? Неужели — никому? А кто виноват в этом? Кто виноват?»

Он взял чемодан и пошел по аллее, но, пройдя несколько шагов, остановился и застыл, глядя перед собой. Стоял и думал. Потом с такой же решительностью вернулся к скамейке, поставил чемодан, опять сел, уставился в одну точку.

Терпеть не мог в себе эту черту. Примет какое-нибудь решение, и тут же все кажется не так, и уже паника возникает оттого, что решение это показалось чепухой. Вот и теперь. Решил пойти к Иван Иванычу, директору школы, и тут же засомневался. Во-первых, сейчас его нет дома, во-вторых, еще не наступила жара и по дороге придется встретить человек десять, которым все надо объяснять, в-третьих… К Ивану Иванычу он пойдет в последнюю очередь. Или не пойдет вовсе. Он опять закурил сигарету, не заметил, как она истлела у него в руке, бросил, прижег следующую.

«Сколько раз я приезжал на этот вокзал, садился на скамейку, сколько раз? Десять? Одиннадцать? Надо прекратить эти поездки, остановиться, то есть остаться в Райцентре… Остаться? Остаться? Никогда. Она ушла, она бросила меня. Я здесь никому не нужен. Кому можно здесь объяснить, чего мне хочется, отчего я мечусь полгода перед поступлением, перед экзаменами в университет? Да, именно, только в университет, и никуда больше! И никому не собираюсь объяснять, почему именно в университет! И вот опять, опять! О, как тяжело смотреть на эту статую пионера с перешибленной глоткой, с каркасом вместо цемента… Если толкнуть ногой чемодан — он упадет. Упал. Надо бы поднять. Тяжелый. Очень тяжелый. Полный, под самую крышку — книги. Сколько я езжу с этим чемоданом? Десять лет. Уже десять. Десять. Оса летает над головой. Сначала над головой пионера, теперь над моей. Большая оса с желтыми, синими и красными полосками на брюхе. Она летает над моей головой, в которой пустота… Надо идти, надо сейчас же встать и идти…»

Неудачи в этот раз начались с самого приезда в Ленинград. Обычно он останавливался у знакомой старушки, но теперь ее не оказалось, и две ночи пришлось ночевать на вокзале. Потом ни с того ни с сего у него не взяли документы. Неправильно составлена характеристика. Сколько раз до этого приезжал — все было правильно составлено. А в этот раз неправильно! Два дня ушло на то, чтобы утрясти недоразумение. Сапончик дошел до декана. Декан оказался мужчина простой и улыбчивый. Очень даже обыкновенный человек. Такого бы Сапончик мог увидеть в Райцентре у пивной. Как всегда, Сапончик завалился на химии. Химия — это был рок для Сапончика. Казалось, сколько лет он, Сапончик, работает лаборантом в физическом кабинете, случалось ему помогать готовить и химические опыты, готовить растворы и помогать химичке Саломатиной проводить уроки. Фактически, по его просьбе, Саломатина несколько раз проходила с ним курс средней школы по органической и неорганической химии, и вот опять… Не понимал эту науку Сапончик. Где-то по сути не понимал. Как если бы человека без слуха обучали игре на инструменте, и обучили, и он даже зазубрил несложную вещь, но когда надо выступать, не повторять механически, а творить — он фальшивил. Так и Сапончик. Фальшивил. И его умело ловили молоденькие экзаменаторши на элементарном, на азах. Поймали и на этот раз. Беда Сапончика заключалась еще и в том, что он знал неизмеримо больше, чем было предусмотрено программой. Он мог рассказать многое… Ведь слушали же его ребята в авиамодельном кружке, слушали открыв рот, затаив дыхание. С ними Сапончик воспарял, слова текли возвышенно и просто, все получалось. На экзаменах в университете, куда упорно поступал Сапончик, язык прилипал к нёбу, руки болтались, как веревки, ноги мешали, любой взгляд, пристальный, изучающий, повергал Сапончика в трепет. Он чувствовал себя школяром. Шпаргалок он уже не возил, покоряясь судьбе, сам себе напоминал игрока в лотерею, который в поисках ускользающего выигрыша, разуверившись в системе выпадания чисел, ставит который раз на что угодно. И опять проигрывает.