Эми Тан - Долина забвения

@

После месяца знакомства я могу сказать, что она потеплела. Но она ни разу не назвала меня бабушкой. Для нее я «миссис Даннер». Не принимай близко к сердцу, Вайолет, если ты обнаружишь, что она не та милая девочка, которая все эти годы жила в твоей памяти. Помни, как странно мы себя чувствовали во время нашей первой встречи после долгой разлуки.

@

Я уже собиралась спросить у Флоры, хочет ли она посмотреть местные достопримечательности, когда увидела у нее на шее золотой медальон в форме сердца. Она его сохранила. Минерва не отняла его. Открывала ли она медальон? Видела ли, что внутри?

— Ты носишь медальон, который я тебе дала, — сказала я. — Ты помнишь, что он был у тебя с детства?

Она провела по нему пальцами.

— Я помню, что играла с ним в комнате с желтыми стенами. А еще я помню, как женщина пыталась забрать его у меня. Думаю, это была моя мать. То есть Минерва. Я даже не могу больше называть эту женщину своей матерью. В любом случае Минерва пыталась отобрать его у меня, а я ее укусила. Она закричала, и от этого мне еще больше захотелось ее укусить. Я ношу его, не снимая. Но я не знала, что это ты дала мне его. Минерва заявляла, что это подарок от ее родственников. Все, что было с ней связано, — одна большая ложь.

— Ты его открывала? — спросила я.

— Я даже не пыталась, пока не прочитала отцовские письма. А потом у меня возникло подозрение, что внутри медальона может быть что-то спрятано. Мне пришлось потрудиться, чтобы его открыть, но в итоге у меня получилось. Я увидела фотографии — твою и отца, совместное фото. Если бы ты не запечатала чертов медальон, я бы узнала правду гораздо раньше.

— Мне не хотелось, чтобы фотографии случайно выпали. Маленькой ты постоянно его кусала. Видишь тут следы от зубов?

— Так вот откуда эти вмятины! — она положила ладонь на медальон. — Он всегда был для меня особенным, даже когда я не знала, откуда он у меня. Словно маленькое волшебное сердце, которое я могла потрогать — и оно делало меня сильной, или невидимой, или способной читать чужие мысли. Когда я была ребенком, я даже в это верила. Но я не была сумасшедшей — просто мне нужно было во что-то верить.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Чтобы это скрыть, я отвернулась от Флоры.

— Ты потеряла платок, который я тебе дала? — сказала она.

Я кивнула. Флора положила ладонь мне на руку:

— Все в порядке. Можешь плакать, если хочешь.

И я всю дорогу всхлипывала, сидя между матерью и дочерью.

По дороге к дому Верный обратил ее внимание на несколько достопримечательностей. Когда он говорил, чтобы мы посмотрели направо, я пользовалась возможностью изучить лицо Флоры. Она то и дело поглядывала на меня и чуть улыбалась.

— Не могу привыкнуть к тому, что ты говоришь по-китайски, — сказала она. — И что я так на тебя похожа.

— Вообще-то, ты больше похожа на отца, — заметила я. Она удивленно уставилась на меня. — Форма глаз, цвет радужек, твои брови, нос, уши…

Флора выглянула из-за меня и посмотрела на мать:

— Она что, плохо видит?

Мать ответила:

— Я же тебе говорила, Флора: ты очень похожа на мать.

@

В первые два дня я не упоминала о прошлом. Мы вчетвером устроили Флоре экскурсию по Шанхаю — по всем местам, которые могли посмотреть внутри Международного сеттльмента. Ей понравилась архитектура, особенно изогнутые края крыш.

— Что-то в них напоминает голову и лицо, устремленные в небо.

Вместе с Волшебной Горлянкой она учила простые китайские слова: «дерево», «цветок», «дом», «мужчина», «женщина». Через час после урока она смогла их вспомнить.

На третий день за завтраком она сказала:

— Я готова услышать о том, что было у вас с моим отцом. Просто расскажи мне, не пытайся приукрасить и все в таком духе. Не выкидывай из истории хорошие воспоминания.

— Я познакомилась с твоим отцом, — начала я, — потому что дядя Верный представил меня ему как человека, с которым твой отец мог бы разговаривать по-английски. А еще он решил, что я обычная проститутка из дешевого борделя. Мы не сразу с ним поладили.

Ей очень понравилась история о недопонимании и о роли во всем этом дяди Верного. Когда я описывала Эдварда, она жадно слушала, застыв на месте. Я поняла, что мне трудно выразить словами, что значил для меня Эдвард и кем он был для нее. Я сказала, какой у него был прекрасный голос, и спела ей утреннюю песню, которую он сочинил. Я рассказала, что он был серьезным, иногда грустным, нежным и забавным. Потом поведала о его горе, когда из-за его неудачной шутки погиб мальчик по имени Том, который упал с обрыва. Ей было интересно узнать, что об этом подумали ее бабушка и дедушка. Когда я ответила, что они сказали ему: «Ты ни в чем не виноват», она фыркнула и заметила: «Я так и знала». Чем больше подробностей я вспоминала, тем все отчетливее вставал перед моим мысленным взором образ Эдварда, он уже не казался неподвижным, как на фотографии, а был полон жизни.