Эми Тан - Долина забвения

Я подошла к столу, где лежал дневник Эдварда, и вложила его в руки Флоре. Она пробежала пальцами по мягкой коричневой обложке и открыла его и громко прочитала название, которое сам Эдвард считал грандиозным.

@

К самым дальним рубежам Дальнего Востока

Б. Эдвард Айвори Третий — счастливый путешественник в Китае

@

Я нашла отрывок, где Эдвард описывал тот день, когда мы поехали за город и он учил меня водить машину. И пока она читала его про себя, я будто снова оказалась с ним рядом. Он просил меня ехать быстрее, чтобы почувствовать скорость жизни, и мы мчались, убегая от смерти, расползавшейся по стране. Тогда он был полон радости от того, что был с женщиной, которую любил. Я повернулась к нему, и он понял, что я тоже его любила.

— Эту любовь мы делили с ним и передали тебе. Он возродил меня, снова сделал чистой и невинной. Я больше не была куртизанкой, которой меня заставили стать. Меня любили, и я всегда буду об этом помнить. Когда миссис Лэмп обозвала меня проституткой, она не смогла отнять у меня его любовь. Вместо этого они отняли у меня ребенка. Они отняли тебя и заставили тебя забыть, кто я такая.

Флора погрустнела:

— В какой-то степени я не забывала. Вот почему я никому не позволяла дотронуться до медальона. И пока он был у меня, я знала, что должен вернуться кто-то вроде тебя. Я ждала этого. Но каждый день эти ужасные люди убеждали меня, что тебя не существует, что это был кошмарный сон. Они повторяли это каждый день, пока ты и вправду не стала сном.

Она с отчаянием посмотрела на меня. У нее был такой же взгляд, как у Эдварда перед тем, как он рассказал мне о ребенке, упавшем с обрыва.

— Они забрали меня и пытались сделать из меня кого-то другого. Но я — не они. Я их ненавижу. Но я и не ты. Я больше тебя не знаю. И я не знаю, кто я. Люди видят меня и думают, что я уверенный в себе человек. «Хэй, девочка, тебе так повезло: ты богатая и у тебя нет забот!» Но я не та, кем они меня представляют. Я ношу дорогие платья. Я уверенно шагаю с прямой спиной, будто девушка, которая знает, куда идет. Но на самом деле я не знаю, чем хочу заниматься в жизни. И я говорю не о будущем, которое ждет меня после колледжа, — если я его закончу, конечно. Я не знаю, что мне делать завтра, послезавтра, в последующие дни. У меня нет ничего, что бы их связывало. Каждый день — сам по себе, отдельно от других, и каждый день мне приходится решать, что я хочу делать и кем хочу быть.

Минерва пыталась сделать из меня то, что ей было нужно: превратить меня в свою дочь. Но она знала, что я ее не люблю, и она не любила меня. Иногда мне хотелось, чтобы она меня любила. Но каким-то образом я понимала: ее отношение ко мне не было любовью. Сначала я думала, что это со мной что-то не так, что я была недостойна любви и не могла полюбить сама. Я видела, как другие девочки в школе общаются с матерями. Они украшали пасхальные корзинки и говорили: «Синий — любимый цвет моей мамы». Мне приходилось притворяться, что я в таком же восторге, как и другие девочки. А потом я устала притворяться. Ради кого? И кем я буду, если перестану притворяться?

Как и мой отец, я росла по старым заветам семьи Айвори: «Ты не можешь поступить плохо. Ты всегда права». Ты можешь беззастенчиво врать и заставлять других делать то, что ты хочешь, только потому, что у тебя достаточно денег, чтобы откупиться от чего угодно. Можно купить обожание, признание, уважение — разумеется, ненастоящие. Но для них было достаточно шатких картонных декораций. А я постаралась доказать, что мне мало их.

Я перестала учиться, когда еще была маленькой, и проваливала все экзамены. Если я знала правильный ответ, я специально писала неправильный. Родные обвинили учителей в том, что те несправедливо ко мне относятся, и настояли, чтобы я сдавала экзамены дома. Они наняли кого- то, кто заполнил бланки ответов за меня. Я стала выдающейся ученицей!

В возрасте одиннадцати лет я начала воровать в магазинах. Мне это казалось захватывающим занятием, ведь оно было опасным и меня могли поймать. До этого я никогда не испытывала таких сильных эмоций — по крайней мере, я о них не помнила — и ощущала потребность продолжать свои проказы. Я украла в магазине игрушек маленького оловянного солдатика. Не то чтобы он был мне нужен. Но когда я принесла его домой, то внезапно ощутила, что он принадлежит мне и что я взяла его по праву, по моему праву. Я воровала ценные и не особо ценные вещи: серебряную детскую кружку, яблоко, блестящие пуговицы, наперсток, серебряную собачку, которая помещалась в наперсток, карандаш. Чем больше я воровала, тем больше мне хотелось украсть. Будто внутри меня был огромный мешок Санта-Клауса, который мне нужно было заполнить, но я не знала почему. Я поняла, что не узнаю этого, пока его не наполню. Наконец меня поймали, а моя фальшивая мать усадила меня перед собой и спросила, чего мне не хватает. Я ничего не сказала, потому что не могла ей рассказать, что внутри у меня бездонный мешок Санта-Клауса. Она заметила, что мне нужно просто сказать ей о том, чего мне хочется, и я это получу. Она дала мне десять долларов. Я вышла на улицу и выбросила их. Меня разозлило, что она считала, что может просто заплатить — и дурная часть меня исчезнет. Я продолжала воровать. Я хотела, чтобы меня сразу поймали. Но никто не замечал, что я делаю. Поэтому я начала красть более крупные вещи у всех на виду: куклу, свинью-копилку, деревянную головоломку. Я знала, что владельцы магазина меня видели, но они ничего не говорили. Как я позже узнала, Минерва открыла счет, и владельцы магазинов просто отмечали в нем стоимость того, что я украла. Деньги за товары выплачивались им с этого счета. Для них это было чем-то вроде шутки.