Эми Тан - Долина забвения

Я сидела на краю кровати, согнувшись пополам, и очень обрадовалась, когда пришел доктор. Он поставил на прикроватную тумбочку бутылочку с лекарством и велел Минерве давать мне по одной пилюле три раза в день. А потом он сказал, что сделает мне укол, от которого сразу полегчает. Иголка вошла под кожу, я сказала: «Ой!» — а дальше я ничего не помню. Проснулась я от невыносимой боли. Минерва объяснила, что при беременности это нормально, и дала мне пилюлю. Я снова заснула, а когда проснулась, она снова дала мне пилюлю.

Прошло три дня, прежде чем я смогла оттолкнуть руку Минервы с очередной пилюлей, которую она совала мне в рот. Я знала, что ноющая боль в моей утробе — не из-за тошноты. Они меня выпотрошили. Они вытащили из меня то, что считали неправильным, что смущало Минерву и повредило бы ее общественному положению. Минерва, изобразив на лице сочувственное выражение, нагло соврала, что у меня был выкидыш. Прозвучало это довольно фальшиво. Она сказала, что я не помню об этом, потому что потеряла сознание от боли. Я обругала ее всеми бранными выражениями, которые смогла вспомнить. Я кричала, а Минерва повторяла, что все будет хорошо и что после всего случившегося нормально испытывать легкую меланхолию. А потом я затихла. К чему было кричать? Что бы это изменило? Я не могла ее победить, потому что не в чем было побеждать. Я была сиротой и никому не принадлежала. У меня ничего не было, не на кого было опереться. Единственный человек, кому я могла доверять, на кого могла положиться, — я сама. Но я была беспомощна и хотела сдаться, потому что больше не желала быть сильной. Зачем?

Я чувствовала себя так, будто умираю, так и не узнав разницу между тем человеком, которым я была, и тем, кем не хотела бы стать. Я сбежала из дома сразу же, как только смогла встать с постели. Полиция нашла меня и вернула домой. Я снова сбежала. Меня снова поймали. Каждый раз, когда меня ловили, что-то во мне умирало. Я отрезала волосы все короче. Я резала запястья и бегала по дому, разбрызгивая кровь. Вы, наверное, думаете, что у меня был нервный срыв. Снова позвали врача. Вместо того чтобы отправить меня в психушку, Минерва наняла медсестер следить за мной, пока мне не станет лучше. Они подмешивали мне лекарства в еду и напитки, чтобы я стала послушной. Я перестала есть и смывала всю еду в унитаз. Я все больше слабела. А потом вдруг подумала, что это глупо — позволить себе умереть только потому, что я их ненавижу. Я знала, что должна сделать, чтобы сбежать: я должна притвориться хорошей девочкой, ведущей фальшивую жизнь. Я буду улыбаться за столом и говорить: «Какой сегодня прекрасный день! Как нам повезло, что мы не голодаем, как некоторые люди. Как нам повезло, что мы не евреи в Польше. Как нам повезло, что мы не те люди, которые живут на другом берегу реки». Я начала учиться, сдала экзамены без помощи платных учителей, и меня приняли в школу в Нью-Гэмпшире, до которого нужно было ехать много часов по таким извилистым дорогам, от которых, насколько я знала, Минерву будет тошнить.

Я возвращалась домой всего два раза. В первый раз — когда умерла моя бабушка, миссис Айвори. Адвокаты официально подтвердили, что я только что унаследовала все состояние семьи Айвори. Оно перешло напрямую ко мне, а не к Минерве. Но она, как моя мать, могла спокойно тратить мое состояние, пока мне не исполнится двадцать пять лет. Практически первое, что она сделала, вышла замуж за мужчину, который заявлял, что владеет нефтяной скважиной. Если у него и была во владении хоть какая-то скважина, то, скорее всего, замочная, на двери в его доме. Второй раз я приехала домой на прошлое Рождество, потому что знала, что Минерва с новым мужем укатила во Флориду. Я приехала, чтобы забрать личные вещи. Мне не хотелось оставлять там хоть какую- то часть себя. Именно тогда я обнаружила в почтовом ящике письмо и подарок от дяди Верного.

Когда я узнала, что Минерва мне не мать, я почувствовала, как внутри меня все перевернулось. Обычно мои эмоции выходили наружу понемногу, словно соль из солонки. А теперь они высыпались все сразу. Наконец-то я многое поняла. Минерва терпеть меня не могла. Она ненавидела мое лицо, потому что оно было похоже на лицо женщины, которую любил мой отец. Она не могла меня полюбить. А я не могла полюбить ее. Во мне не было ничего неправильного, просто я была чужим ребенком. Я воспряла духом. Я могла быть собой! Но почти сразу мне стало страшно: я не знала, кто я такая. И я снова стала похожа на пустой мешок Санта-Клауса.