Эшли Шумахер - Мгновения Амелии

Под жарким полуденным солнцем жизнь в городе замедляется. Мы проходим мимо магазинов, хозяева которых вывешивают таблички «Скоро откроемся» и закрывают на ключ входные двери; почти засыпающих детишек, которых за руку тянут родители; и подростков, заходящих в спокойные кофейни, в которых из скрипучих колонок доносятся голоса поющих вживую музыкантов.

Когда я все-таки беру Нолана под руку, он накрывает мою ладонь своей. Даже так я едва поспеваю за ним, а направляемся мы мимо книжного на другой конец города. Так далеко в Локбруке я еще не бывала. Мы подходим к небольшому холму, усеянному стоящими вплотную деревьями, отчего приходится отпустить друг друга и пробираться сквозь кроны.

В итоге мы подходим к низкому кованому забору. Кажется, если бы не возвели это ограждение, то снаружи пришли бы мертвецы со своими воспоминаниями.

Ормания расположена на кладбище?

Раньше они мне нравились. Мне нравились идеально чистые газоны, отчего их безупречность казалась подделанной. Мне нравилась мрачность, переплетенная с безмятежностью, что идеально подходило для размышлений или осознания, что жизнь не так уж проста.

Теперь же я их ненавижу. Они вызывают во мне ощущение холода и потери, а каждая могильная плита выглядит самостоятельным произведением с очередью из скорбящих.

Поэтому я замираю на месте. Нолан слегка тянет меня за руку, чтобы уговорить мои ноги пошевелиться.

– Все хорошо, – уверяет он, уж не знаю, кого из нас пытаясь обнадежить. – Пожалуйста?

Его просьба подталкивает меня пройти через низкую открытую калитку, и впервые я рада, что здесь нет Дженны или оставшейся от нее телесной оболочки.

Но кто здесь есть?

Мы с хрустом шагаем по промокшим под вчерашним дождем листьям мимо ужасно старых и мучительно новых надгробий. На ходу я читаю имена и не могу не помолиться за каждого усопшего, даже если дате смерти больше века. На вокзале моих мыслей гудят несвязные двигатели, которые несут поезда мимо погрузочной платформы. Можно ли унаследовать чувство скорби, как цвет глаз? Я задумываюсь о том, сколько людей присутствовало на их похоронах. Размышляю о том, осталось ли что-нибудь от гроба или человека под землей. Гадаю, помнит на свете хоть кто-то о Джейн Смит или Дэниеле Фолксе.

Неподалеку раздается высокий звон китайских колокольчиков. Звук усиливается, когда Нолан останавливается перед металлической калиткой. Она ограждает дальний угол кладбища, размером с его четвертую часть. На нем растет небольшой лесок, который не вырубают, чтобы освободить место для новых могил. Эти ворота гораздо выше тех, которые встретили нас при входе, а еще закрыты на замок. Нолан находит ключ на длинной серебряной цепи, которую достает из-под рубашки, и вставляет его в замочную скважину; дверь открывается с бодрым и даже радушным скрипом.

Мы стоим у калитки, я не понимаю и переживаю, чье надгробие вот-вот увижу, но в то же время стараюсь не думать о Дженне, ее могиле и смерти. Нолан снова надевает на шею серебряную цепь и опускает руку к моей ладони, переплетая наши пальцы.

– Не против? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на наши сомкнутые руки и, двигая запястьем, поворачиваю их из стороны в сторону.

– Не против, – отвечаю я.

Почему-то это так.

Мы бок о бок движемся через зеленые кроны деревьев, чьи ветви едва касаются наших рук, и выходим на небольшую полянку. Здесь можно вообразить, как вокруг тебя раскидывается лес: бесконечный, мрачный и завораживающий. Колокольчики наигрывают свою колдовскую мелодию и улыбаются нашим сомкнутым ладоням.

У меня пропадает дыхание при виде двух гладких окаменелых деревянных плит, устроившихся между одинаковых кедров; на каждой могиле покоится небольшая металлическая пластина. Они напоминают об Ормании, блаженно новой и безошибочно старой. От одного их предназначения все мое нутро готово свернуться в узел, но, ведомая Ноланом, я отпускаю руку и припадаю на колени, чтобы вслух прочитать написанное.

– Эмили Джейн Эндсли и Эйвери Джунипер Эндсли. Вместе навсегда.

Даты рождения разнятся на пару лет, но даты смерти совпадают.

Сестры. У Нолана Эндсли были младшие сестры. И они умерли в один день.

– Все решили, что «Орманские хроники» я придумал в старшей школе, и в какой-то степени это действительно так, – начинает он. – Однако большая часть была придумана ранее, когда мы с сестрами еще были детьми. Я сочинял для них истории, целые миры. А «Орманские хроники» им нравились больше всего.