Дмитрий Бавильский - Красная точка

То, что до поры до времени ворочается внутри тела бесформенным, постоянно подтаивающим сугробом, начинает обретать отчётливые очертания из-за чужих взглядов и слов, отныне очерчивающих границы, отвердевающие буквально на глазах. Слышишь что-то случайное («Да, у нас такие прыщики зелёнкой мажут», – говорит пышногрудая, раньше всех созревшая троечница соседке-отличнице, надевшей на физкультуру майку в облипку), вот и начинаешь замечать изменения в других, а затем и в себе. И в себе тоже.

Выполняя задание физрука, все становятся на носки, тянут руки ввысь, сами тянутся, точно к солнцу. Вася тоже тянется вверх, успевая смотреть по сторонам – на гибкие тела, вытягивающиеся в упражнении и точно пронзённые незримыми стрелами где-то чуть ниже пупка. Голова идёт кругом от напряжения и перепадов давления; а ещё в спортзале, где окна от пола и до потолка, почти всегда прохладно из-за омута окончательно никогда не прогреваемой пустоты. Греться следует своею ретивостью, бегая и прыгая наравне с другими, иначе замёрзнешь, да ещё и засмеют.

Обычно Вася переодевается дома: пятиэтажка его стоит всего-то метрах в двухстах от школы, их первый подъезд – ближайший к центральному входу, втекающему в фойе со столовой и спортзалом. Так что если не тянуть резину, можно легко обернуться туда и обратно, не пользуясь местами «общего пользования».

В узкой и тесной мужской раздевалке любят устраивать «тёмные»: выключают свет и начинают метелить кулаками друг друга без какого бы то ни было разбора, «на кого бог пошлёт». Не думая, что можно выбить зуб или глаз. Грише Зайцеву один раз чуть не выбили. А ещё здесь стоит спёртый запах пота, немытых тел и заношенной одежды, не успевающий проветриться. Всё это время, пока школьники занимаются физкультурой, их исподнее и обувь распахнуты гульфиками и язычками, точно в оргии, навстречу друг другу.

На перемене толпа одноклассников переодевается и уходит на уроки, чтобы на смену сюда заселились юнцы из других параллелей. Вентиляции, разумеется, нет, окон тоже, рядом, дверь в дверь, грязный мужской (правда, думаю, у девочек ненамного чище) туалет. Из-за чего, попадая в комнату, похожую на коридор, оказываешься точно в другой, чужеродной стране непереваренного и несмываемого тестостерона, годами накапливаемого по углам, несмотря на постоянные побелки.

Хотя понятия «брезгливость» тогда в Васином лексиконе ещё не существовало, он избегал лишних столкновений с особо пахучей реальностью, напоминавшей ему глину, где со временем заводилось что-то паскудное и непреодолимое.

В этот раз, ради исключения, Вася взял спортивную форму с собой. Стояли холода, бежать домой не хотелось, да и не было особого смысла. Тем более что после гимнастики начиналась алгебра, а Пильнячка любила устраивать всем опоздавшим, независимо от степени успеваемости, глумливые аутодафе: хлебом не корми, дай поиздеваться над зависимыми от неё детьми. Про неё так и говорили, что старая дева, мол, замучавшаяся искать мужа, пошла в Педагогический только для того, чтобы, фашистка проклятая, иметь возможность лишний раз покуражиться над школьниками. Логика пытки мадам Пильняк выстроена безукоризненно: её будто бы совершенно не интересовали «личные качества» ученика, от которого требовалось одно – знать алгебру и геометрию. Вроде не подкопаешься, поэтому на том же самом принципе построена солдафонская уставщина: мучение новобранцев по Уставу внутренней службы, ещё один изощрённый способ немотивированного советского мучительства.

Поэтому в этот раз Вася переодевался со всеми, а после лазаний по канату, спускаясь быстрее, чем нужно, натёр ляжку. Она гадко горела и могла стать поводом для освобождения от урока («производственная травма»). Вот Вася и пошёл в раздевалку, дверь в которую всегда приоткрыта (из-за чего перед началом уроков самые ценные вещи, часы и ключи сдавались физруку), чтобы смрад не застаивался в этом простенке окончательно и бесповоротно.

Вася, неслышный и почти прозрачный из-за саднящей боли, целиком оккупировавшей сознание, хотел было проскользнуть в раздевалку, как увидел там, внутри, при тусклом свете единственной лампы, чью-то скорчившуюся на полу фигуру. На полуавтомате (действие опережает мысль) Вася застыл: в мизансцене, творимой за полуприкрытой дверью, сквозило что-то странное, даже извращённое.