Богомил Нонев - Одежда — церемониальная

Я вспомнил, как встречал на вокзале в Белграде Элюара, а потом Триоле и Арагона. Тогда поезда ходили не по расписанию, не подметались и не отапливались. Гости ночевали в гостинице «Мажестик» — единственном здании, где работало паровое отопление. Арагон говорил о глазах Эльзы, но и о том прекрасном времени, детьми которого мы были. Он открыл для себя пафос подлинной революции и волнующей песни и со снисходительной улыбкой вспоминал о дерзкой и шальной юности, которая не обходится без ошибок и увлечений. Он говорил о своей молодости, а я думал о своей…

И вот теперь, полвека спустя после опубликования известного манифеста сюрреалистов — плевка в лицо буржуазии, — 84-летнему старику Максу Эрнсту устраивают пышные торжества, свидетельствующие о том, что общество, в котором он живет, бессильно выдумать что-то новое. Захлебываясь от восторга, газеты пишут о картинах с такими, например, причудливыми именами: «1 медная плита, 1 цинковая плита, 1 клеенка, 1 телескоп из водопроводной трубы и 1 человек из труб».

Но это — Макс Эрнст. А сейчас передо мной было досадное подражательство. Холодные синие и грязно-желтые тона, башни, похожие на вавилонскую, птицы, похожие на летучих мышей, серая плоть и зеленые глаза, красные бабочки и черные раскинутые руки, мертвая луна и сухой бурьян…

Этот хаос раздражал и утомлял.

А господин профессор все говорил и говорил не умолкая.

Он просто любил слушать самого себя, но в присутствии большого числа людей.

Снова принесли кофе. И коньяк «Реми Мартен» в пузатых бокалах. От коньяка я отказался.

За огромным окном гостиной стояли овчарки. Глаза у них были мутные и усталые, — наверное, собаки объелись. За ними опускались к земле сиво-черные тучи. Я вздрогнул: в любую минуту начнется ливень. Мы с женой обменялись быстрыми взглядами и как по команде поднялись с мест, чтобы направиться к хозяевам.

— К сожалению, мы должны быть сегодня вечером в городе…

Машина еще ехала по узкой тенистой аллее, когда по крыше забарабанили первые крупные капли. Жена сказала:

— Представь себе, господин посол почти ничего не знает об Уитмене. Даже не знает, когда он жил и когда умер. Он же им какой-то там дядя?

Вопрос был явно изучен досконально.

Я посмотрел на нее и тяжело вздохнул.

Не знаю, как господин посол, но зато я слишком много узнал. О Максе Эрнсте.

Пелена дождя становилась все прозрачнее. Небо выжимало над желтой землей последние полотенца. Струйки воды, стекавшие по окнам машины, становились все тоньше, а потом перед нами открылась лента асфальта, заваленная наносами песка и камней. Мы ехали медленно и осторожно. Наверху открылось чисто голубое небо, на которое закат бросал фиолетовые отблески. Чем ближе к городу, тем хуже становилась дорога, тем чаще приходилось ехать прямо по грязной воде, стекавшей с холмов и холмиков.

Теперь надо менять маршрут. Вот здесь объезд, сама дорога скверная, но зато идет по гребню высокого холма и дальше спускается прямо к порту. Мы ехали все медленнее, и когда спустились с холма, то оказались в хвосте вереницы машин и автобусов, которые неподвижно ожидали, когда стечет вода. Остановились и мы. Возле дороги продавали абрикосы. Шлепая прямо по воде, я пробрался к продавцу и купил целый кулек ароматных плодов.

Какая-то женщина в лохмотьях рылась в глубоких карманах своего одеяния. Что она искала? Деньги? Ключи? Глаза у нее были сухие, грустные и тревожные…

Колонна машин медленно тронулась. Из-под шин летели на тротуары крупные брызги воды…

Нужно было подавить отвращение, чтобы снова ехать в эти места. Поселок лежал далеко к югу, среди желтых каменных гор, безнадежно унылых, одиноких и ужасающе пустынных. Здесь хочется криком умолять о капле человеческой ласки или молча застыть в дурацком молитвенном экстазе.

Наверное, так и рождались все религии: среди пустыни, в одиночестве, в голоде и жажде. Человек хотел говорить с кем-нибудь и придумал бога.

Но я хочу рассказать не об этом.

Во время варварских набегов берберы, населявшие земли у берегов, богатых рыбой, земли, где растут финики и маслины, где тучные пастбища и тенистые оазисы с чистой водой, — были вынуждены бежать. Историки утверждают, что берберы были смелым и свободолюбивым народом. И этот народ отступил в безлюдные скалы, через которые не посмел пройти даже Роммель с его танками и моторизованными частями.

Среди этих скал берберы умирали от зноя и стали закапываться в землю. Они вырыли широкие колодцы диаметром по семь — восемь метров и примерно такой же глубины. Потом сбоку, как кроты, прокопали хлевы для скотины, пещеры, кладовые, где хранили в глиняных сосудах драгоценную воду и скудную пищу. Жили, как дикие животные, под землей; летом там было относительно прохладно, а зимой — относительно тепло. Так жили веками.