Богомил Нонев - Одежда — церемониальная

Он говорил, небрежно роняя фразы, собеседница сначала слушала его с легким смущением, а потом начала морщиться. По другую ее сторону сидел я. Она попыталась раз или два обратиться ко мне, но сосед изливал такие мощные водопады красноречия, что ей пришлось умолкнуть. Только раз она довольно резко заметила:

— Вы нарочно подражаете жаргону хулиганов или такому английскому языку выучились у нас?

Его это не смутило:

— Но у вас никто не говорит так колоритно, как молодежь с улицы! Она превращает повседневное общение в литературный материал…

За другим столиком было спокойнее. Там сидел министр. Его губы были холодно сжаты, волнистые волосы плотно облегали череп, а глаза никогда не улыбались. Он всегда был сдержанно любезен и не выходил из рамок хорошего тона. За его спиной простирался огромный цитрусовый и миндальный сад, длинные гряды облагороженных роз и гвоздики; за зелеными тенистыми полянами лежало имение господина министра, а где-то внизу белели стены отеля; было известно, что он также отчасти принадлежит нашему хозяину, и официанты, которые нас обслуживают, тоже взяты оттуда.

Блюд было немного, но все было вкусно и приготовлено как следует. Две огромные рыбины из тех, которых на Средиземном море называют «лу», простирались во всю свою длину на серебряных подносах. Они были в меру декорированы майонезом, морковью и луком и фаршированы ароматными травами, запах которых передался печеному мясу. Потом мы ели превосходного ягненка с кус-кусом, мороженое «аляска» и фрукты.

Вскоре поднялся холодный ветер.

Обед уже подходил к концу, и хозяйка поспешила пригласить нас в огромную гостиную, стены которой украшали только ее картины. Я бродил между креслами и диванами, подходил к стенам и пытался понять, что она за художник. Я видел несколько ее полотен на общей выставке и еще несколько — в одной известной частной галерее, но и как художницу, и как человека знал слабо. Она была мала ростом, с живым и властным выражением лица, одевалась небрежно, и, насколько мне удалось заметить, с нескрываемой снисходительностью относилась к другим министерским дамам. Может быть, у нее были для этого основания?

Сначала я опешил. У мадам не было ни собственной темы, ни индивидуального стиля. В пейзаже и натюрморте она прибегала к деликатно поданному коллажу: цветочные горшки из станиоля, грубый холст скатерти, на которой стоит ваза с фруктами.

Кроме того, тут были морские полотна, поданные совершенно в стиле крупных английских маринистов: буря и драматическая борьба человека с волнами, увиденная художником словно с большого расстояния.

Дальше шли восточные темы: женщины в пестрых шароварах и цветных покрывалах лежали на диванах или прислонялись к железным решеткам с арабесками — совершенный Матисс!

Были тут и интерьеры в мягких, пастельно-благородных тонах, в которых многоцветие подчинялось одному тону, как это делал Боннар.

Уже потом я понял, что многие из этих полотен были написаны грамотно, на хорошем профессиональном уровне, с несомненным трудолюбием. Верно, у нее не было собственной темы, своего мира, — но это потому, что у нее не было и собственной драмы, она не знала мук борьбы с собой, в которой человек и художник обретает себя.

Внезапно я снова очутился в обществе профессора литературы: он сопровождал хозяйку дома и выражал ей свое восхищение.

Он говорил без удержу, с таким пафосом и так громко, что как ни велика была гостиная, как ни далеко сидели гости, все поневоле оборачивались и начинали говорить громче, чтобы собеседники могли услышать. В этом господине было что-то от фарса, что-то от паяца, неубедительное и по-клоунски преувеличенное. Мне казалось, что я попал в зал маленького сицилийского кукольного театра, где артисты, укрывшись за крошечными ширмами, неистово кричат, изображая, как отважный рыцарь Орландо воюет с подлыми сарацинами и громит их к вящей славе христианской церкви. Его похвалы были не только неумеренны, но и неуместны. Чаще всего он останавливался у полотен, в которых художница отдавала дань крайнему модернизму, хотя это совершенно очевидно не только противоречило ее творческой природе, но и не отвечало ни уровню ее культуры, ни вкусам общества, в котором она жила. Однако он хвалил, захлебывался, замирал от восторга. В сущности, это был посредственный комедийный актер, а такого рода ораторы всегда нуждаются в том, чтобы кто-то подтвердил справедливость их слов. И он выбрал для этого меня.