Милош Крно - Утренний ветер

Крчула оглянулся и, когда заметил восторженное лицо Рудо, улыбнулся:

— Нравится вам?

— Очень, — ответил Рудо, — и знаете почему? Когда человек осмотрится вот так кругом, он заметит, прежде всего беспорядок, а у вас в этом есть свой порядок. Только почему на картине так много зелени?

На подставку прыгнул кузнечик. Он уселся под правый угол картины и застрекотал свою вечернюю песенку о скошенных лугах.

У Крчулы ожили выцветшие голубые глаза. Он потер пальцами ухо и засмеялся:

— Видите, ему понравилась зелень на картине… Вы спрашиваете, молодой человек, почему у меня столько зелени? Трудно мне ответить, чтобы вы сразу поняли. Скажу только, что картина — это не фотография… Чтобы вызвать более глубокое впечатление у зрителя, художник должен переосмыслить в себе действительность, по-своему ее перевоплотить, показать ее так, как он ее видит, как представляет.

Он осмотрелся кругом слегка прищуренными глазами, положил руку на плечо Рудо и продолжал:

— Вы это хорошо заметили, что в беспорядке я нашел определенный порядок. Мне хочется, чтобы люди, взглянув на картину «Стройка», увидели в сегодняшней работе завтрашнее совершенство. Ведь в конце концов это должен чувствовать каждый строитель, каждый каменщик. Он должен видеть перед собой конечную цель, видеть счастливую семью, которая будет жить в построенном им доме. Посмотрите, — улыбнулся Крчула, — кузнечик догадался, что это не настоящая трава. Ну, ничего, картины мы рисуем не для насекомых.

Рудо был озадачен. До сих пор ему и в голову не приходило, ради чего орудует он каждый день лопатой. Крчула, пожалуй, прав, но эта правда скорее подходит для главного инженера строительства, для прораба, даже для бригадира. Помнится, нечто об этом говорил, кажется, Мишо Бакош, когда Рудо прорабатывали в обеденный перерыв. А какая цель может быть у простого бетонщика?

— Тоно Илавский не согласился бы с вами, — сказал Рудо. — Он утверждает, что здесь только хаос.

Крчула покачал головой:

— Не поддавайтесь таким речам. Когда строят, то бывает хаос. Это вполне естественно, но надо всегда видеть за этим перспективу. Представьте себе, у вас в руках ком глины и вы хотите вылепить фигурку. Глина бесформенна, но вы знаете, что хотите из нее сделать, уже тогда, когда замешиваете ее. И это должно вас вдохновлять, руководить вами, чтобы преодолевать все сопутствующие трудности.

Художник снова принялся за работу. Он нанес рыже-коричневую краску на изображение крана и вновь остановил свой взгляд на стройке. Рудо удалился, чтобы, нарвать полевых маков.

В это время подошли посмотреть на работу художника два механика. Они восхищались картиной, а потом один из них заметил:

— Только зря рисуете кран. Сломался. Кто-то нарочно его испортил.

Механики ушли. Рудо вернулся с букетом маков. Он любил маки. Они выделялись в траве, как красивое лицо в толпе. Маки напоминали ему то огонь, то заходящее солнце, и Рудо сожалел, что не может их нарисовать. Но при виде их им овладевало чувство прекрасного, и он едва ли мог объяснить, почему эти цветы ему так нравятся. Они вызывали в нем какие-то неопределенные чувства, какую-то особую нежность.

Он посмотрел на букет, и глаза его засветились.

— Поставьте их в воду, — подал он цветы Крчуле. — Жаль только, что они так быстро вянут.

— Да, красота не вечна, — грустно промолвил Крчула. — А маки — это цветы моей молодости. Поэты их тоже любят. Скажите, Рудо, — он быстро повернулся к нему, — вы читаете стихи? Вообще какие-нибудь книги читаете?

Румянец выступил на лице Рудо. Читает ли он книги? Книги, которые он читает, определенно не нравятся таким людям, как Крчула. Поэтому он смущенно сказал:

— Читаю, но не стихи.

— А что?

— Люблю приключения. Нравятся мне ковбойские романы, — проговорил Рудо робко, почувствовав, как кровь стучит в висках, и с опаской посмотрел на художника. — Хотел бы читать еще что-нибудь интересное, — добавил он совсем тихо как бы в свое оправдание.

— Рекомендую вам путешествия. Это хорошо для начала. Прочтите Есенина… Обожаю я его. Это великий советский поэт. Кстати, в его образной системе есть образ мака.

Крчула выпрямился. Его худое лицо стало одухотворенным, и глаза загорелись. Тихим голосом он стал читать: