Эмили Рускович - Айдахо [litres]

На подоконнике у кровати Уэйд хранит рукоять ножа, для которой так и не изготовил клинка. Она очень красивая. Медная оправа, палисандр, вырезана и отшлифована по его руке. Он вроде бы знает, что вещица важна для него, восхищается ее совершенством, как и сама Энн, но не помнит, для чего она нужна. Сжимая гладкий, блестящий брусок в ладони, он кладет пальцы в неглубокие выемки, когда-то сделанные им самим. Дерево помнит его руку, предвкушает ее. Дерево знает его, и от этого ему не по себе. Он пытается точить рукоять о край подоконника, чтобы она поменяла форму, потеряла память о его руке.

Из-за постоянного трения подоконник повредился. В сосновой обшивке зияет шероховатая занозистая дыра. Но Энн не запрещает ему точить рукоятку – похоже, это его успокаивает. Он елозит ею по подоконнику, пока смотрит телевизор. А вечерами, в постели, когда Уэйд уже спит, Энн – водя пальцем по краям дыры – читает все, что удалось найти, о сценариях развития деменции. «Возможно, однажды наступит день, когда дорогой вам человек перестанет вас узнавать».

Дорогой вам человек. Эти слова не раз попадались ей в подобных книжках, даже в сугубо научных, призванных учить, а не утешать. Ее всегда очень трогала эта ласковая неоднозначность. Безликий, бесполый, беспомощный объект любви – тот, кого вы лишитесь.

Она бросает взгляд на Уэйда и убеждается, что эти три слова как нельзя лучше описывают причудливое отсутствие всего, кроме голого факта ее любви, единственного достоверного факта, банального, но неизменного.

Они приближаются к вершине горы Айрис.

Не сейчас – тогда. Ему тридцать два. Малышка спит – в этих полях, в тени окрестных гор, щекой к его плечу. Он ощущает жар и тяжесть ее сна. Прикосновение ее дыхания. Дыхание это неотделимо от работы, неотделимо от ритма. Как и остальное: горячая влага открытого рта, посасывающего его плечо; шершавость шляпы о щеку, когда он наклоняется за трубой; растущая липкость между ними, между хлопком его рубашки и нейлоном переноски, – пот его труда, просачивающийся к ней.

Он не видит свою дочь, лишь танцующие тени детских ножек. Иногда он держит эти ножки руками. Липкие бугорки на тонких белых подошвах. В поле она никогда не плачет. Ритм работы ей привычен. Вниз, к земле, и снова вверх, мышцы напрягаются и расслабляются под ней, ради нее; шумит вода, струящаяся из обоих концов тридцатифутовой трубы у него в руках, отдаленно шуршат другие трубы, которые маме с папой еще предстоит перенести.

Ратдрамская прерия, вот где они сейчас. Каждые выходные они втроем встают спозаранку и в предрассветной мгле едут на равнину выполнять работу, которую Уэйд выполнял подростком. В двадцати минутах езды от горы Айрис они паркуются, кладут малышку в рюкзак-переноску и окидывают взглядом мятликовые поля, где им платят по двадцать пять центов за передвинутую трубу. Они стоят на кромке поля, перед ними смугло-золотые колосья в тени знакомых гор. Дженни подтыкает малышку сложенными в несколько слоев простынями, чтобы у нее не болталась голова, и маслянисто-мягкая ткань комками упирается Уэйду в спину. Эти простыни, сдернутые с их постели, пахнут как сон малышки и Дженни, так что ночь не покидает их даже днем; пока они трудятся на чужих угодьях, Джун запелената в дивные ночи с их собственной земли.

Для Дженни с Уэйдом этот летний труд означает расчищенные горные дороги. Пять тысяч долларов на покупку трактора с плугом. И они эти деньги скопят, к концу лета заработают на уборку снега зимой.

Джун три месяца, но ее имени всего неделя. Лили исчезла с ее лица, беглянка, сновидение. Только в поле, в переноске, она всегда спит спокойно. В те ночи, когда все совсем плохо, когда она часами ревет и давится слезами, они кладут ее в переноску и выходят в потемки. Дженни с Уэйдом с малышкой за спиной бродят по лесистому склону, в гору и под гору по своей земле, тихонько напевая, что они с малышкой в поле, шагают по прерии, по ее любимой прерии. Мало-помалу она успокаивается. Узнает привычную жизнь. Проваливается в сон в ритме поднимающихся и опускающихся труб. Вперед-назад ходят Дженни с Уэйдом под лохматыми соснами в темноте, и Уэйд иногда наклоняется, будто хочет поднять трубу, но вместо этого берет пригоршню каменистой почвы со своей собственной бесплодной, идеальной земли.

Август, но какого года – он не знает. Знает только, что это лето Энн, а значит, лето после, и запах остывшего древесного сока и сухой земли навевает тоску по чему-то знакомому вроде Энн, но Энн тут, совсем рядом, и все же чего-то – Энн? Энн? – кого-то не хватает, и, остро ощущая ее отсутствие, он чувствует жар ее влажной ладони на своем локте, пока она ведет его через пустую парковку к дверям почты.