Эмили Рускович - Айдахо [litres]

– Твою мать… твою мать… – бранится он, и Элизабет бросает на Дженни многозначительный взгляд, как бы спрашивая: «Думаешь, ответить?» Им нельзя болтать во время работы и строжайше запрещено разговаривать с фермером, если только он первый с ними не заговорит. Но Элизабет, видно, решила трактовать его бормотание как обращение.

– Мы можем чем-то вам помочь? – спрашивает она.

Фермер смотрит на нее, потом на Дженни, и тут ему приходит в голову идея.

– Ты, – кивает он в сторону Дженни, – поди-ка сюда. Садись. Видишь, какая у меня рука? – говорит он, когда Дженни опускается рядом с ним на колени. И показывает ей свою руку с засученным рукавом. – Она туда не пролезет. А вот твоя… дай-ка взглянуть. – Она закатывает рукав, у нее рука тонкая. – Поможешь?

– Я не знаю, что делать.

– Я тебе все расскажу. Просто засунь туда руку. И скажи, что чувствуешь.

Фермер осторожно направляет ее руку, пальцы щепоткой. Она ощущает тепло крови. Подрагивание мышц. Элизабет смотрит на нее круглыми от волнения глазами.

– Глубже, – настаивает фермер. – У нас мало времени.

Неожиданно для себя самой она по локоть засовывает руку внутрь.

– Что ты чувствуешь?

Кончики пальцев упираются в тонкую, гладкую, туго натянутую оболочку. Упругую, как резина.

– Что-то вроде шарика, – отвечает она.

– Вот-вот. Она совсем как шарик. А теперь лопни ее.

– Лопнуть? – удивленно переспрашивает она и беспомощно оборачивается к Элизабет.

– Это очень легко, – говорит фермер. – Просто пальцем нажми.

Зажмурившись, она протыкает оболочку указательным пальцем. Внезапный беззвучный хлопок, горячий, струящийся разрыв.

– Ну что там за ней? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Мертворожденный. Вот что. Пощупай, что там, хвост или пятачок?

– Пятачок. И копытца.

– Тяни его за копытца. Только аккуратно.

Она все делает, как он сказал. Вытаскивает мертворожденного поросенка. Копытца мягкие и фиолетовые, как тюльпаны. Она тут же швыряет его подальше от себя. Теперь, когда проход свободен, на свет появляются еще четверо, у самых ее коленей, живые и невредимые.

Фермер поднимается на ноги.

– Ты спасла свинью и четырех поросят, – говорит он. – Вернее, даже восемь, ведь эти четверо могли остаться без матери, – кивает он в сторону детенышей, родившихся первыми.

Она очень рада, что спасла поросят, но кто бы мог подумать, что эта сцена так повлияет на Элизабет? Стоит им отойти в сторону, как она хлопает себя по бедрам и, глядя на Дженни сияющими, широко распахнутыми глазами, громко шепчет:

– Ты принимала роды у свиньи ! – Затем, покосившись на вооруженную охрану, она собирается с духом и ставит на карту все. Она кричит: – Мы, блядь, принимали роды у свиньи! – Поймав на себе взгляд охранницы, она поспешно зажимает рот; выходку спускают ей с рук.

События того дня придали Элизабет сил. В последующие недели ее дважды наказали за болтовню на работе. Дженни снова мыла полы, с облегчением вернувшись к своему тихому, затворническому занятию, но Элизабет то и дело заговаривала об их приключении на ферме, словно теперь оно повторялось каждый день. Иногда она могла до поздней ночи трепаться о всяких пустяках, Дженни же говорила мало, она не знала, как разделить с Элизабет эту радость, не позволяла себе смеяться, но улыбаться позволяла – там, у себя внизу, в темноте.

Спустя пару недель Дженни приклеила на стену обрывок бумаги, так чтобы он закрыл собой подпись в углу рисунка. Там написано: «Мы принимали роды у свиньи».

Вся дрожа, в кое-как застегнутой блузке, Энн ведет Уэйда вверх по крутой тропинке, усыпанной сосновыми иголками. Отодвинув занавеску в душе и увидев, что Уэйд пропал, она натянула блузку прямо на мокрое тело.

Посреди дороги Уэйд замирает. Останавливается. Хочет пойти дальше, но, запутавшись в ногах, спотыкается. Она его подхватывает.

– Поднимай ноги, Уэйд, – твердо говорит она.

– Я поднимаю.

– По очереди.

Слава богу, она его нашла. Выскочив из ванной, она остановилась на крыльце и огляделась по сторонам, и тут откуда-то неподалеку послышался его голос: «Кар! Кар!» Оказалось, он звал давно умершего ручного ворона, за которого переживал, полагая, что тот еще жив. Вдруг лесные птицы почуяли, что Кар одомашнился, сказал он, и прогнали его?

Но ворон похоронен где-то на выгоне вместе с другими животными, которых Уэйд когда-то любил. Кар умел подражать его голосу, выкрикивал имена его дочек шутливо-ворчливым тоном, будто отчитывая их за тайные помыслы. Уэйд сам рассказывал, когда-то давно. А еще он рассказывал, что после смерти Мэй и исчезновения Джун Кара пришлось пристрелить – уж слишком тяжко было слушать то, что помнил его голос. Образ Уэйда, который из нечеловеческих страданий пристрелил своего питомца, преследует Энн по сей день.