Эмили Рускович - Айдахо [litres]

У папы есть собаки, у мамы – лошади, у сестры – книжки, а Ловкач исчез. Раз или два ей удалось углядеть в этих фактах особую логику – логику, которая пускает всех, кроме нее, в свои двери и дальше, по проторенным дорожкам. Ее все бросили. Это больно. И зачем только Джун пропадает в этих своих книжках, когда вокруг столько интересностей, столько опасностей, и они – они вдвоем – могли бы в них жить? Все могло бы стать как раньше, когда они с Джун были одинаковые.

Мэй. Джун. Май. Июнь. Май стоит раньше в календаре, и все же старшая у них Джун. Июнь – первый месяц лета, а май – всего лишь весна. Мэй закрывает глаза. Теплый ветерок ерошит ее волосы, а перед внутренним взором стоит печальная Джун. Мэй говорит с этим видением, не шевеля губами, не открывая глаз. Она разрешает сестре жить дальше, оставив ее позади.

Потому что это и есть любовь. Ее запах, ее терпкий животный страх, тайна, которую Мэй хранит ради нее. Угроза, подкатывающая к горлу, когда Мэй чувствует, что не в силах смириться с потерей. Полумесяцы от ногтей на коже. Чудовищная правда, что она не весна, которая приходит после зимы, которая приходит после осени, которая приходит после лета, которое наступает с июнем, – на самом деле она весна, которая предшествует лету, которая подпирает Джун-июнь с одного боку, первая и старшая и уже готовая потесниться.

Мэй открывает глаза. Джун нигде не видать. Она обхватывает себя еще крепче.

Глухая ночь. Слышно размеренное дыхание Элизабет, которая все спит, и спит, и спит. Коллаж висит уже неделю. Среди записок и журнальных вырезок и снимков, в блеклых и скомканных дебрях тоски Дженни сразу заметила кое-что свое – свою подпись. Одно лишь имя, смазанное, карандашом, каракули в углу наброска, которого она не помнит.

Ей страшно: вдруг эта иллюзия – ведь подпись явно ей мерещится – признак того, что она теряет последнюю частичку себя? Глядя на рисунок, она всякий раз испытывает жгучую боль и вместе с тем что-то новое, колыхание жизни глубоко внутри.

Где Уэйд нашел его, зачем прислал, она не знает. Но, приписывая этот поступок его воле, пусть даже ложно, пусть даже в фантазиях, она чувствует, что продолжает жить – жить в том, кого когда-то любила, кто еще ходит по свету.

Дженни напрягает глаза, чтобы разглядеть в темноте легкие карандашные штришки недорисованного лба, темные завитки волос. Выражение лица у женщины робкое, будто ей стыдно, что ее ошибки так плохо стерты, что ровная сетка подчеркивает каждый изъян. Она не может спрятать очертания, из которых выросла. Дрожащие линии, кособокие круги, правильные губы, вписанные в коробочку, которую художница должна была стереть.

Столько вопросов, но в тот день, неделю назад, глядя на бетонную стену с коллажем, она смогла задать лишь один:

– Откуда это?

– Рисунок-то? – переспросила Элизабет. Она больше не плакала, резкая, беспардонная, она смеялась, подергивая острыми плечиками, смеялась от облегчения, которого Дженни было не понять. – Откопала его сто лет назад, в пособии по рисованию в библиотеке. Там сзади были чистые листы, и кто-то это нарисовал.

– А это? – спросила Дженни как можно небрежнее про какой-то другой листок, изо всех сил притворяясь, будто для нее они все одинаковые, тайно радуясь, что Элизабет не заметила крошечную подпись в углу.

– А это?

Но как же трудно – почти невозможно – стало дышать.

В пособии «Рисуем лица», которое Дженни нашла на следующий день в библиотеке, не было ничего особенного. Толстое, в ветхой обложке и с потрепанными страницами. Может быть, она его помнила, а может, и нет. Внутри ни следа ее прошлого. Ни следа даже вырванной страницы с наброском. Эта книжка, думала она, никогда не была моей. Подпись мне просто пригрезилась.

Но каждый день эта самая подпись появлялась из-под ее руки. Когда она отмечалась в классе, когда расписывалась в получении инвентаря для уборки. Та же наклонная Д , маленькая петля, большая, та же разлапистая ж , аккуратная е , две н с крючочком, с которого начинается неизменная заключительная и . Она смотрела на скопление букв, как будто перед ней положили ее собственное признание.

Давным-давно в ее жизни был короткий период, когда она пыталась научиться рисовать. Воспоминание пришло, лишь когда она увидела набросок. Энтузиазм быстро угас, он и вырос-то из отчаяния, когда в ту первую бесконечную зиму они застряли у себя на горе. Возможно, все началось с того, что она хотела сделать Уэйду подарок на Рождество. Она почти это помнит. В магазин она пойти не могла, и все, что у нее было, – это листы бумаги и, возможно, это пособие. Возможно. Но, увидев, что получилось, она, конечно, все забросила. Отложила пособие и выкинула затею из головы. И что с ним потом стало? Этого уже не узнать. Может, его никогда и не было.