Эмили Рускович - Айдахо [litres]

В первые годы заключения она была совершенно уверена, что Уэйд ее навестит, и ей даже в голову не приходило бояться, что он не приедет, или перестать бояться, что он приедет. Только эта уверенность и поддерживала в ней жизнь. Пять лет в одиночной камере не убили ее только потому, что она все время ожидала его приезда.

Почему ей так хотелось, чтобы он приехал, если ей ничуть не хотелось, чтобы он приезжал? Она ведь даже с родной матерью встречаться не пожелала. Потому что не смогла бы годами смотреть, как мать страдает, навещая ее в тюрьме. Узнавая себя в дочкином лице.

Дженни закрывает глаза. В темноте видны обе горы, Айрис и Лёй. Она не возомнит, будто Уэйд прислал ей что-то ценное, остатки любви или подобие прощения. Она не умалит чудовищность своего преступления, ища смысл там, где его нет.

В темноте слышно дыхание Элизабет.

Проходит еще один месяц.

Они начинают вместе гулять во дворе. В основном молча. На улице снова холодно. Они живут в одной камере уже полгода. Иногда Элизабет задает вопросы.

– А ты меня вообще помнишь?

– В каком смысле?

– Ну, ты же меня видела, когда мы еще не были соседками?

Дженни улыбается:

– И не раз.

– И что я делала?

– Да много чего. Однажды ты пришла на кухню и объявила, что хочешь побриться налысо.

Элизабет хохочет, восторженно хлопая в ладоши.

– А я и забыла. – Но, посерьезнев, продолжает: – А что еще?

К чему она клонит, непонятно. Дженни часто видела ее в компании Сильвии, но зачем же бередить старые раны? Еще она видела, как Элизабет занимается в библиотеке. Как раскладывает все свои учебники и, распластавшись по столу, быстро-быстро, почти с паническим удовольствием, пробегает глазами страницу за страницей.

– Ничего такого не приходит на ум, – говорит Дженни.

Она знает, что должна повесить на стену что-то свое, но не может. Там и так висит ее рисунок, ее секрет, а большего ей не вынести. Посылка от Уэйда, реликвия другой поры – поры, когда он любил ее, когда ее малышка еще жила у нее в животе и ничто ей не угрожало. Элизабет подарила Дженни целое воспоминание, отыскала ту самую зиму, сберегла от всего, что было потом. И, сама того не сознавая, повесила на стену.

Теперь они садятся вместе в столовой, а иногда и в комнате отдыха. В камере между ними уютный покой. Бывает, Элизабет включает телевизор и они вместе смотрят какую-нибудь передачу, Дженни – на нижней койке, Элизабет – на верхней. Поначалу Дженни только притворяется, что смотрит, но Элизабет любит иной раз пообсуждать героев, и со временем Дженни приучается следить за происходящим, чтобы поддерживать разговор.

Однажды тюрьму облетает новость о самоубийстве.

Заключенная по фамилии Белл, с которой Элизабет раньше работала в хлеву, повесилась. Дженни больно это слышать. Ее охватывает постыдная тоска – вовсе не потому, что они с Белл были знакомы, а потому что себе она такого избавления ни за что не позволит. Как же она скорбит по дочкам и как же мечтает освободиться от скорби. Она стоит на четвереньках, с тряпкой в руках, внутри растет желание расстаться с жизнью, и тут из другой части коридора до нее доносятся голоса.

– Конечно, – говорит Элизабет. – Но Таннер сейчас не до работы, она очень расстроилась из-за Белл. Можно мне взять с собой Митчелл?

Дженни застывает на месте, к лицу приливает кровь.

– Митчелл можно, – равнодушно отвечает надзирательница. – Берите ее в хлев, а потом поможете ей с уборкой душевой. Но только сегодня. Вас никто не переводит. Завтра, когда Таннер оправится, вернетесь в прачечную.

– Я понимаю.

День, проведенный вместе. На ферме.

Вот только как это на ней отразится? Ее уже пробовали назначать на другую работу, но любой труд, кроме мытья полов, вызывает у нее мигрени, панические атаки и мысли о смерти. Она не говорит об этом Элизабет, та ведь хотела как лучше. Вся такая важная, решительная, рада-радешенька, что урвала денек на свежем воздухе. Она объясняет Дженни их обязанности. Вместе, в полном молчании, они соскабливают со дна котлов остатки пищи и в сопровождении вооруженной охраны относят ведра с помоями на ферму, прилегающую к тюрьме. Ферма тоже обнесена забором из колючей проволоки. На входе и выходе их каждый раз обыскивают, но это так, формальность, прохлопают по карманам – и все. На ферме им вручают лопаты и велят вычистить стойло. Рядом, щурясь на солнце, дежурят охранницы с ружьями наизготове.

За перегородкой фермер из местных принимает роды у свиньи. Один за другим на свет появляются поросята, и вдруг что-то идет не так.