Эмили Рускович - Айдахо [litres]

По правую руку лес кончился. Началось заснеженное поле. Нужно успеть стряхнуть с ладоней чужое тепло до прихода домой. Ах да, он же не помнит, где живет.

Одно он знает наверняка: у третьей фермы на въезде висит табличка с фамилией. Реддл, Редлайн. Что-то в этом духе. Что именно – он сейчас не припомнит, но точно не Митчелл. Значит, третья ферма принадлежит не им. К тому же там живет девочка, не мальчик, не Уэйд. Недавно она кидалась камнями в соек, докучавших ее свиньям.

И пятая ферма. Там он тоже видел девочку, она прыгала с крыльца. То есть пятый дом тоже отпадает. Третий и пятый, с маленькими девочками.

Он мысленно их вычеркивает.

Но остается еще первый дом, с забором и светом на снегу. Он чувствует, как Сара выглядывает в окно. Но без сына эта сцена ничего не значит. А Уэйда он видит не в первом доме, а в четвертом – девятнадцатилетний, вот он спит у себя наверху, в неведении. Грязноватые волосы слегка позолотили наволочку. Адам пару раз заглядывал к нему в комнату, когда Уэйда не было дома, и видел, как лучи солнца выхватывают овал пылинок, осевших на промасленной наволочке, – ровный отпечаток головы.

Наверху. Комната наверху. Наволочка в комнате наверху. А значит, второй дом – одноэтажная постройка с двускатной крышей, оканчивающейся так низко, что девочка иногда руками выгребает листья из водостока, – второй дом точно не подходит, ведь там не поместится лестница, ведущая к его спящему сыну.

Не второй, не третий и не пятый.

Но вот первый и четвертый… Как между ними выбрать? Жена в первом, выглядывает в окно; сын в четвертом, спит.

Оба дома подходят. Он может представить себя в любом из них.

Олениха, стоявшая на дороге, подняла голову. При виде Адама она не испугалась, а неспешно, как животное, для которого ночь – родная стихия, двинулась дальше. Она переступила через изгородь с такой легкостью, точно никакой изгороди и не было. Он попытался ускорить шаг. Рукам в перчатках стало нестерпимо жарко. Сугробы все росли и росли. Ноги задеревенели и налились тяжестью, как если бы увязли в ведрах с землей. Теплая сонливость разлилась по рукам, обнимавшим чужую женщину, помнившим то, чего не помнил он.

Но кто же эти маленькие девочки? Неужели они есть во всех домах, кроме его дома? Почему у него в голове они все стали на одно лицо? И почему ему кажется, что кроме одной этой девочки на фермах больше никого нет?

Она как-то неправильно ему запомнилась, но сейчас это неважно. Как только он увидит свой дом, все встанет на свои места. Он заберется в теплую постель, под полог Сариного запаха, и никуда больше от нее не уйдет.

А если вдруг он пропустит свой дом, откроет чужую калитку и взойдет на чужое крыльцо, любую оплошность можно свалить на усталость; всегда можно наплести, если дверь отворит чужая жена, что на морозе у него заглох двигатель, вот ему и пришлось идти за подмогой до ближайшего жилья.

Правда, придется постучать – ведь нельзя же просто так войти в чужой дом. Тут все спят с ружьями у кроватей. Но одно дело – постучаться к соседям, и совсем другое – в собственную дверь, каждый полый звук будет уликой. Сара услышит и все поймет.

Зачем ты стучался к себе домой?

Допустим, он скажет, что на морозе дверь заклинило; что у него никак не получалось ее открыть; что замерз замок. Ты знаешь, что на дворе минус десять? Допустим, он обвинит ее в неведении.

Но она все поймет еще прежде, чем попробует дверь, а она непременно попробует, такой уж она человек. Выйдет на крыльцо и подергает ручку, а потом посмотрит на него и сквозь него и увидит, во что он превратился.

Он вдруг понимает, что стоит на коленях. А еще у него пропала перчатка. Но это не так уж важно, она ему все равно не нужна; другая рука – все еще в перчатке – вспотела и чешется. Он срывает перчатку зубами и ползет вперед, чувствуя ее мягкость под коленом, а потом – как она волочится за сапогом.

У него во дворе должно быть светлее, чем у соседей, потому что на амбаре висит включенный фонарь и роняет свет на забор у первого дома, где наверху задернуты занавески, чтобы сыну не слепило глаза.

А значит – сердце подпрыгивает в груди, какое счастье, он смеется – сын больше не в четвертом доме, а в первом, где все это время была жена. Наволочка с жирными пятнами находится наверху, а в комнате напротив – кровать жены. Оба теперь в первом доме.

И вдруг – забор и фонарь уже не одно целое, а самостоятельные предметы: тот самый забор, который он установил своими руками, тот самый фонарь, который посчитал нужным оставлять включенным на всю ночь даже зимой, когда счета за электроэнергию растут.