Эмили Рускович - Айдахо [litres]

Теперь Дженни отчетливо видит дочкину могилу, тихую, мирную прерию ее детства. Давным-давно, в юности, когда они с Уэйдом ходили на могилу его отца, она клала на эту землю цветы. Она помнит надгробный камень. Помнит белую ограду и клены. Рядом с могилой тестя был свободный закуток, Дженни ходила по нему, а теперь там покоятся ее муж и ребенок. Ее босые ноги – в куда более счастливую пору – приминали ту траву.

Она уже там бывала – на том самом месте, где лежит ее дочь, – а значит, может возвращаться снова и снова, хоть до конца жизни. Закрыв глаза, бросать на свою малышку лепестки. И все благодаря письму.

Можно было написать все это открытым текстом, но жена Уэйда, видно, посчитала себя не вправе упоминать имя Мэй или решила, что это слишком жестоко. Недомолвка – это такое помилование без помилования, заверение, что они теперь вместе, отец и дочь.

Но Дженни хочется, чтобы дочку называли по имени: Мэй, Мэй. Своим звучанием оно словно бы просит разрешения, и, будь воля Дженни, она разрешила бы называть его всем.

Боль возвращается. Фортепианная музыка чуть ли не сбивает ее с ног. У наброска на стене снова появляется голос, и этот голос напоминает, что за портретом все еще кто-то есть. Не Уэйд – его жена.

– Элизабет, – тихонько говорит Дженни.

Наверху скрипит матрас. На лестницу опускаются босые грязные ноги. Они движутся вниз, ступенька за ступенькой, и вот показываются бедра, живот, руки. Еще через секунду – лицо. Стоя на нижней ступеньке и держась за лестницу руками, Элизабет обращает к ней вопросительный взгляд.

– У меня муж умер, – говорит Дженни. Она не упоминает, что это произошло почти год назад.

– О… – На лице Элизабет сочувствие, смешанное с ужасом человека, который не знает, что сказать.

Дженни выручает ее:

– Посиди со мной.

Элизабет с благодарностью садится к ней на кровать. Приобнимает ее одной рукой. Больше они ничего не говорят. Дженни кладет голову Элизабет на плечо, и обе долго смотрят на стену.

Иногда Элиоту снится тот самый причал.

Сон почти не отличается от воспоминания, в нем нет ни странностей, ни новых деталей. Разница лишь в одном: протез на месте правой ноги появляется с самого начала, еще до несчастного случая. Направляясь к месту, где он лишится ноги, он идет так, будто лишился ее много лет назад, – медленно, осторожно, чувствуя левым мыском грязную воду в ботинке, а правым не чувствуя ничего.

В остальном сон в точности повторяет события того дня. Ему снова пятнадцать, и он ищет рюкзак, исчезнувший со своего законного места на полу возле его шкафчика, в котором столько мусора, и книжек, и несвежей одежды, что рюкзак туда уже не впихнуть. После уроков у него была пересдача, и он бы так не досадовал из-за рюкзака, вот только экзамен он, похоже, завалил, и ему хочется поскорее уйти.

В школе пусто. В преддверии вечера небо вдруг заволокло тучами. Ветра нет, темное затишье. Тротуары пахнут дождем, хотя дождя еще не было. Молодой уборщик, Сонни, уже подмел в столовой и сложил стулья. Элиот собирался ночевать у Джастина, но Джастин, кажется, пропустил это мимо ушей. И ушел домой. А может, решил подождать его на берегу; да, скорее всего.

Октябрь, а все еще тепло. Прежде чем идти к озеру, он проверяет, нет ли рюкзака у передвижных павильонов. Все разошлись, только четыре девчушки из младшего класса сидят за столиком для пикников на заросшей лужайке и, пока за ними не приехали, коротают время за домашним заданием, то и дело поглядывая на небо. При виде Элиота они улыбаются, но не окликают его и не машут. Тогда он пропевает их имена на оперный манер, будто уже то, что он знает их, – это дар, который он считает своим долгом им преподнести. Благодарные, подозрительные, они молчат. Уткнулись носами в учебники, а под столом – этого не видно, но можно догадаться по движению плеч – одна хватает другую за руку в ответ на то, что произошло.

Довольный произведенным эффектом, он уже не расстраивается из-за экзамена; идет дальше, весь такой бодрый и благосклонный. Слышно, как подъезжает машина. Девочки собирают вещи, нарочно не глядя в его сторону. Он улыбается. Разыскивая рюкзак, он думает о своей девушке, длинноногой, коротко стриженной Алиссе, о ее золотистой впадинке под ребрами, которую он уже три раза исследовал губами. Она на год старше его и учится в другой школе, «Кер-д’Ален Хай». Алисса не участвует в этом сне, но, в отличие от протеза, существует как некая данность, которая мутным, дрожащим знанием, сияющей дымкой тянется за ним к воде.