Эмили Рускович - Айдахо [litres]

– Наверное. Частично.

Она кивнула. И прямо у него на глазах припрятала то, что ей открыл обломок причала, в тайники своей души. А он точно ей что-то открыл – Элиот по лицу видел. Прямо у него на глазах она припрятала свое открытие, ничего не объяснив. И даже на миг сама его покинула, оставила в одиночестве.

Она частенько так делала. С самой первой их встречи. Тогда, на озере, вытащив покрасневшую ногу из проруби, она обмотала ее курткой и гордо, хвастливо сказала: «Теперь ты». Он опустил ногу в воду. Заметив, как штанина липнет к протезу, она подняла на него удивленный взгляд. В этом взгляде читалось особое, глубинное понимание, какого он прежде ни в ком не встречал.

С кровати, как с кромки льда, он завороженно смотрел на нее, ожидая, когда она вернется. Потом она вздохнула и положила колышек обратно в банку.

– Ты что, совсем не помнишь, как тебя высвобождали? – спросила она, закручивая крышку.

– Я даже не слышал шума бензопилы.

Он все это уже рассказывал, но Айви, похоже, считала, хоть и не говорила об этом вслух, что происшествие на причале окутано тайной и все его детали складываются в общую картину, разглядеть которую под силу ей одной, и то не всегда. Ей часто хотелось послушать историю снова, но на этот раз она ни о чем таком не просила.

Он все равно принялся рассказывать, прильнув к ней и водя большим пальцем по ее ладони.

– Когда я провалился, я сначала не понимал, сильно ли пострадала нога. В нее впивались острые обломки, но ее еще можно было спасти. Услышь меня кто, здесь бы сейчас были шрамы. – Свободной рукой он провел по воздуху в том месте, где должна была лежать нога. – Но дело шло к вечеру. А я застрял по самое бедро и мог только звать на помощь. Чем больше я старался приподняться на руках, тем сильнее гвозди и колья врезались в ногу. Они так плотно смыкались вокруг ноги, что внизу ничего не было видно, а потом, когда через щели в досках проступила вода, я увидел, что она окрашена кровью.

– Помню, – мягко произнесла Айви. – Кошмар какой.

По вежливой нерешительности в ее голосе он сообразил, что у нее сейчас нет настроения слушать историю. Надо было остановиться, но он почему-то не мог. Притворившись, будто не понял намека, он принялся – в очередной раз – описывать школу и как оттуда спуститься к бухте Фолс-Маут, где соорудили тот самый причал, и что между бухтой и основной частью озера был узкий пролив. Всю бухту, за исключением этого пролива, опоясывало плотное кольцо деревьев.

– Поэтому меня никто и не слышал, – сказал он. – Хотя я орал до хрипоты.

Он рассказал, как пытался сломать доски рукой. Как, выбившись из сил, попробовал откинуться назад, но острые края только глубже впились в плоть. Левая – неповрежденная – нога лежала полусогнутая, и ее начало сводить. Ему запомнилось, что судороги приносили куда больше мучений, чем раны, – видно, болтавшаяся в воде нога постепенно теряла чувствительность.

Спустилась ночь. Мать думала, что он остался у друга; друг не знал, что Элиот к нему собирался. Звезд было не видно, только черные нависшие тучи. Он заранее знал, что будет гроза. Электричество в воздухе. Опаска в папоротниках и зарослях крапивы.

И вдруг – ветер.

Каждая волна, колыхавшая причал, всаживала острые колья все глубже. Волна проходила, и причал оседал, и колья впивались уже не так сильно, и он пытался освободиться, пока с новой волной не накатила и новая агония. Последнее, что он помнит, – как из дыры хлынула вода. Как потемнели от крови края досок. Как в голове впервые промелькнуло: «Это все по-настоящему». Сцена почти комическая. Из глубин боли и потрясения ему хотелось смеяться, так это было странно – попасть в такую чудовищную и вместе с тем обыденную ситуацию. Даже когда зарядил дождь и причал с новой силой вгрызся ему в мышцы, а боль стала такой нестерпимой, что он ее почти не чувствовал, потому что почти не понимал, – даже тогда больше всего его поражала настоящесть, а не боль.

Остальное, продолжал Элиот, он знает только с чужих слов. Ранним утром его обнаружил уборщик. Он повалился вперед, согнувшись под неестественным углом, лоб касался дощатого настила в каких-то дюймах от дыры, так близко к искромсанной ноге, что волосы запачкались кровью. Уборщик забултыхал по воде и, добравшись до середины причала, потянулся к нему пощупать пульс. Удостоверившись, что Элиот жив, он распилил доски и освободил ногу. В больнице Элиот почти сутки пролежал без сознания, а когда проснулся, под покрывалом проступали очертания только одной ноги.