Чжан Юэжань - Кокон [litres]

Он оглянулся и посмотрел на меня. Как будто хотел сказать: теперь ты видишь, это и есть моя жизнь.

Взгляд женщины тоже остановился на мне.

– Кто это?

– Моя дочь, – ответил папа. – Поживет у нас два дня. Погоди немного, я ее устрою. – Голос звучал устало, почти умоляюще.

– Дочь… Да, у тебя ведь есть свой ребенок, тебе вообще все равно… – пробормотала женщина.

Папа завел меня во внутреннюю комнату. Там оказался склад, на полу громоздились пузатые плетеные баулы, некоторые были так набиты, что даже молнии не застегивались, и оттуда свисали одинокие рукава пуховиков. Из баула у стены выглядывала голова игрушечной панды. Папа перенес его за дверь, и, лишившись подпоры в виде стены, баул завалился на бок, панды, кувыркаясь, вывалились на пол. Все они одинаково задрали лапы, будто хотели со мной обняться. Папа вынес еще несколько баулов, достал из-за двери раскладушку с панцирной сеткой и кое-как расставил ее на освободившемся месте. В шкафу он нашел матрас с одеялом и бросил сверху.

– Я узнаю, можно ли купить билет на вечерний поезд. Поедешь сегодня, а я договорюсь с проводницей, чтобы за тобой присмотрела. В Цзинане вернешься домой на том же автобусе.

Я молчала.

– В другой раз. Продам товар, верну долги, возьму квартиру побольше, тогда привезу тебя погостить. Обещаю, – сказал папа.

– У тебя долги?

– Это же бизнес, бывает, что сразу не успеваешь расплатиться, – нетерпеливо ответил папа. – Детям рано думать о таких вещах, понятно?

– Когда будет другой раз? На летних каникулах получится?

– Думаю, да. Вот придет весна, можно будет ехать в Москву, а то зимой там невыносимо.

– Значит, договорились?

– Да. Товар быстро уйдет. Да, быстро. – Он кивнул, словно пытаясь убедить в этом самого себя. – Ты давай, поспи немного. Я, наверное, не скоро вернусь, позаботься о себе сама.

Он вышел и затворил за собой дверь. Я села на раскладушку. Матрас был тоненький, и холод от панцирной сетки пробирал до костей. Спать не хотелось. Я навострила уши и слушала, что происходит в гостиной, смутно разобрала женский плач и глухой папин голос. Потом хлопнула дверь. Папа ушел, сердце у меня упало, я вскочила и поскорее заперла задвижку. Снаружи стало тихо, ни звука. Меня так и подмывало открыть дверь и посмотреть, что там, но я все-таки сдержалась. При одной мысли об этой чужой женщине мороз шел по коже. Она и есть Ван Лухань, я представляла ее совсем иначе. Немолодая и не такая красивая, как мама, к тому же совсем не ласковая, ее истериками только людей пугать. Непонятно, что папа в ней нашел. Наверное, уже пожалел, что связался с ней, и не рад сюда возвращаться.

Но потом я вспомнила, как он ее обнимал, и снова засомневалась. Это объятие было пропитано страстным чувством, словно некая сила связала их вместе, не давая возможности расстаться. Поэтому папа так страдает. Что же я могу для него сделать? При мысли о том, что вечером я уеду и папина жизнь, да и весь Пекин больше не будут меня касаться, сердце больно сжалось. Даже эта комнатка, заваленная вещами, показалась немного роднее. Я подошла к одному из баулов, села на корточки и посмотрела на высунувшуюся наружу панду. Когда в Пекине проходили Азиатские игры [66] Имеется в виду панда Паньпань, талисман проходивших в Пекине Летних Азиатских игр 1990 года. , эта панда стала знаменитостью. Как-то один мальчик принес ее в класс, и на переменке все хотели ее потрогать. Из странной гордости я сделала вид, что панда мне совсем не интересна, но в душе тоже мечтала заполучить такую игрушку. Узнай одноклассники, что передо мной сейчас не одна панда, а целых сто, они бы лопнули от зависти, это точно. Я по очереди вытащила панд из баула, усадила их в ряд и принялась рассматривать. Оказалось, мордочки едва заметно, но отличаются: у той глаза посажены ближе, у этой рот чуть меньше. Одна панда почему-то показалась мне немного грустной, я взяла ее на руки и сразу придумала, что назову ее Татой. До сих пор у меня не было мягкой игрушки, с которой можно спать в обнимку, но Тата повстречалась мне в беде, и я тут же решила, что заберу ее с собой в Цзинань и никогда с ней не расстанусь.

Обнимая панду, я подошла к окну. Это и есть Пекин, сказала я себе, стараясь заметить каждую мелочь, отличавшую его от Цзинаня. Но увидела лишь ничем не примечательный северный город. Затянутое облаками небо порезано антеннами на мелкие кусочки. Степенные старые дома из кирпича, голуби, торжественно замершие на крышах. Разница была только в том, что широченные улицы казались заброшенными, потому что их никто не переходил. В окрестностях я не увидела ни рынка, ни почтового отделения, ни ресторанчика – должно быть, местные жители вообще не едят мирскую пищу. При мысли о ресторанчике желудок скрутило. Очень хотелось есть, от голода кружилась голова. А в комнате даже термоса с водой не было, я и попить не могла.