Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Сделав шаг, я приблизилась к нему вплотную.

— И еще скажите ему от меня, — проговорила я, — что если то, что он узнает, будет иметь для него хоть какое-то значение, чтоб духу его больше здесь не было! Что я плюну ему в лицо за столь гнусное лицемерие. А что до вас…

Тут я, возможно, даже сделала жест, как если бы хотела его ударить, потому что он отступил, не отводя от меня глаз, словно завороженный моей яростью и гневными обвинениями.

— Что до вас, — повторила я, — с вашей хваленой добродетелью, то вы еще обнаружите, что плохо думали о капитане Сиерсе, что он, в отличие от вас… не придает значения крови.

— Но существует же… существует голос крови… — выговорил он наконец, по-прежнему, как зачарованный, не сводя с меня глаз.

— Подите прочь! — крикнула я.

Он все глядел на меня. Потом, словно не мне, а самому себе, сказал:

— Я пойду молиться.

— Помолитесь, чтобы Бог прибавил вам ума! — как хлыстом стеганула я его.

Он неуклюже, задом, попятился к двери, прикрываясь протянутой рукой, вытаращив на меня глаза.

Когда он, по-прежнему не поворачиваясь к двери, стал рукой искать задвижку, я сказала:

— И еще одно. Скажите вашему дражайшему приятелю, что если он все-таки соберется навестить меня, то я не потерплю — ни теперь, ни впредь — даже упоминания этой темы. Так и передайте.

Он задом вылез за дверь и прикрыл ее, но и в последнюю минуту в еще зияющей дверной щели я видела его устремленный на меня взгляд.

На следующий день в дверь ко мне постучали. Я открыла. Это был капитан Сиерс. Не произнеся ни слова, он вошел. Я глядела в это благородное красивое лицо, казавшееся очень бледным в полумраке моей каморки, и тоже не могла найти слов, застыв в минутной паузе, когда решалась моя судьба. По-моему, даже и сердце у меня перестало биться.

Я отступила от него на середину комнаты.

Он протянул ко мне руку. Сделал шаг, другой, коснулся моего плеча.

И я зарыдала от радости, вырвавшейся из самой глубины моего существа еще прежде, чем рука обвила мои плечи и притянула меня к его груди.

В тот же день, но позже, уже сделав мне предложение, он сказал:

— Теперь о теме, о которой вы запретили мне говорить. Нет, не прямо о ней. Я имею в виду Сета Партона.

— Да, — с горечью отозвалась я.

— Простите его, — сказал он. — Та нелепая боль, которую он причинил вам и мне, происходит из его сильнейшего стремления к добродетели, к открытости и правдивости. Вы простите его?

Взяв мои руки, он приложил одну из них к своей щеке.

— Ради меня! — сказал он.

— Да, да! — воскликнула я в радостном порыве великодушия.

У меня была и особая причина простить Сета Партона. Ведь именно его откровенность заставила Тобайеса поспешить ко мне и заключить меня в объятия. Сет коснулся пружины вернейшего и тайного двигателя.

И была еще одна встреча, перед тем, как мне навеки оставить каморку, чья убогость вдруг расцветилась для меня надеждой на счастье.

Было за полдень, и шел первый осенний дождик. В дверь постучали. Я открыла. В дверях стоял Хэмиш Бонд.

В первую секунду я его не узнала. Даже если б на лице его и не оставило своих следов время, прошедшее со дня нашего расставания, если б не стало его лицо серее и одутловатее, я, наверное, и то не сразу бы его узнала! Потому что могли ли прошлое или какая бы то ни было его часть, вторгшись, заслонить мечту о будущем?

Я глядела прямо в глаза коренастому, одетому в черное мужчине в дверях, терпеливо и покорно мнущему в руках черную шляпу, в то время как струи дождя, орошая седовато-стальную его шевелюру, стекали по щекам. Но вдруг мужчина произнес: «Мэнти», и я тотчас узнала его и изумилась, онемев, словно время нечаянно свихнулось и то, что было прошлым, вот-вот превратится в будущее, чтобы повториться опять, но уже без всякой лирики — механически выхолощенное, пустое, судьба, лишенная всякого смысла.

— Мэнти, — как эхо повторил он, или это эхом отозвалось лишь в моей голове, эхом того мучительного, давнего, похожего на стон оклика, когда бушевала гроза и, придавленная его тяжестью, заскрипела кровать, а рука его впервые дотронулась до моего плеча.

Я жестом пригласила его войти. Он вошел, пытливо вглядываясь в мое лицо.

— Нелегко мне было отыскать тебя, Мэнти! — сказал он.

От этих слов во мне вспыхнул гнев, в душе всколыхнулась горечь, а с языка чуть было не сорвалось, что это полностью его вина, что это он выгнал меня, сказав, что больше не хочет меня видеть, не хочет даже знать, где я и что со мной. Умри я, он и то не узнал бы!