Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Клянусь, что речь моя была непредумышленна. Но даже самый тонкий расчет и тайное знание души Тобайеса Сиерса не могли бы принести мне большую победу и обеспечить то, чего я желала больше всего на свете. Парадоксально, но факт — освободив Тобайеса Сиерса от бремени его великодушия, я принесла ему такое невероятное облегчение и вызвала такой порыв благодарности, что он почувствовал настоятельную потребность проявлять великодушие еще и еще, доказывая его и себе самому, дабы предстать перед внутренним своим взором прекрасным, чистым и совершенным, как мраморная статуя. Потому что если Хэмиш Бонд, по уверениям Мишель, страдал болезнью доброты, то Тобайес Сиерс, как я догадывалась, был мучим собственным благородством. А стоит разгадать тайный недуг добродетели в ближнем, и ты получаешь над ним власть даже большую, чем если углядел в нем заботливо и тщательно скрываемый позорный изъян.

Так или иначе, но действие моей речи на капитана было поразительным. Когда я протянула ему руку, он схватил ее, склонившись, нет, склонившись — слишком слабое слово, у него буквально подкосились ноги, и он чуть не упал ниц, поник передо мной — прекрасный, широкоплечий. Он осыпал поцелуями мою руку со страстью, нет, не со страстью, со сдерживаемым пылом, пылом, который он умел обуздать.

Потом он выпрямился, внезапно став самим собой.

— Мисс Старр, — сказал он, — теперь, когда я приду, вы не будете сомневаться в моих побуждениях. И когда я приду, — тут он улыбнулся своей широкой милой улыбкой, в которой было столько доброты и понимания, — я захочу узнать ваше мнение о книге. Мне его действительно важно знать.

С этими словами он откланялся, с наигранной легкостью и веселостью, и потому несколько сконфуженный, и исчез.

Если после первого его визита все предметы домашнего обихода вокруг показались мне особенно и до боли безобразными, то теперь, в первую же минуту, когда я осталась одна и окинула взглядом комнату, я заметила, что каждая вещь в ней — кресло, кушетка, стол, пустая чашка — словно облиты сиянием, приглушенным, неброским. Как будто все вокруг излучало потаенный свет и лучи его омывали и меня. Я подошла к креслу, в котором он сидел, погладила спинку, погладила осторожно, словно опасаясь всплеска чувств. Потом села в кресло. Рядом на маленьком столике стояла чашка. Я взяла ее в руки и стала медленно вертеть, разглядывая, потом прикоснулась губами к тому месту, которого касались его губы.

Поставив чашку, я перевела взгляд на руку, правую, которую он целовал. Я бережно придерживала ее левой, словно она болела или была величайшей драгоценностью. И эта сладостная, драгоценная боль распространялась от нее по всему телу. Тело странно саднило, как от ушиба. Я смотрела на свою руку, видела Тобайеса, склонившегося к ней, и думала: О, как он прекрасен ! И красота его тоже ширилась, вливаясь в меня и вовлекая в свою орбиту.

Четыре дня я провела в одиночестве. Но все это время настроение мое оставалось неизменным. Я шествовала сквозь день, я блуждала в ночных грезах с уверенным сознанием полной и абсолютной радости. А на четвертый день пришел Сет Партон.

Не знаю, что бы я почувствовала, явись передо мной каким-то чудом прежний Сет Партон с куском половика на плечах, в растрескавшихся башмаках и с волосами, мокрыми от талого снега. Новообретенная моя радость могла бы тогда показаться мне своего рода предательством того мгновения в гостиной Терпинов, когда сердце мое переполнила жалость.

Но что до сегодняшнего дня, то навестил меня новый Сет Партон, затянутый в синий мундир, при всех золоченых регалиях победителя и без малейших следов мокрого снега на волосах.

Держался Сет церемонно. Сидел очень прямо на краешке кресла, положив шляпу рядом на столик, и расспрашивал, как я поживаю. Я спрашивала, как он воевал. Его не было в Оберлине, когда там формировался отряд, и это оказалось к лучшему, так как все в отряде либо погибли, либо были взяты в плен в Виргинии в первых же стычках с бунтовщиками. А он, когда началась война в Массачусетсе, был послан туда по делам церкви. Помолившись и попостившись, он снял с себя облачение и пошел добровольцем. «Я не настолько был уверен в чистоте моих помыслов, чтобы как щитом прикрывать бедную мою плоть плотью Господа нашего, пролившего за меня свою кровь».

Да, он принимал участие в боевых действиях. Видел много крови. «Трудно учиться молитве посреди кровопролития, — сказал он. — И трудно не утратить чистосердечия».