Альфонсас Беляускас - Тогда, в дождь

Нет, было непохоже, чтобы товарищ Раудис собирался удариться в воспоминания о былых февральских днях; выборы закончились, и товарищ уполномоченный (как значилось в командировочном удостоверении) положительно оценил работу председателя избирательного участка; правда, Раудис тогда не был прокурором, а был всего-навсего рядовым следователем; кадры растут быстро. Вырастал и перечень сведений о неком Ауримасе Глуоснисе; сосредоточенно щурясь, едва ли не до половины окуная в чернильницу толстую коричневую ручку, воссоздавал сейчас этот список прокурор; он вполголоса задавал вопросы, я отвечал — тоже негромко, словно боялся развеять туманную завесу, которая — я уже видел — выросла между нами; прокурор исписал одну страницу и потянулся за следующей, чего чего, а бумаги тут хватало.

— Гражданин Глуоснис, — произнес он, когда с анкетой было покончено, — теперь будьте любезны ответить на мои вопросы. Отвечайте четко, прямо и полностью. Умолчание не в счет. Или да, или нет. Да — нет. Обстоятельства уточните в том случае, если я попрошу. Понятно?

— Слушаю…

— Я спрашиваю, понятно ли вам?

— Как будто…

— Значит, да, — он что-то пометил на листке бумаги. — Вы студент?

— Учусь на курсах.

— Да или нет?

— Как вам сказать… Вообще вроде бы студент… но, с другой стороны…

— Это мне ничего не говорит. Отвечайте прямо, четко и полностью. Да или нет? Итак…

— Да.

— Или, может быть, нет?

— Студент… курсант…

— Та-ак, — Раудис не спеша записал; перо скрипело. — А до университета… до курсов этих… работали в горкоме комсомола?

— Да.

— Уволены?

— Нет.

— Сами ушли? По собственному желанию?

— Да.

— Хорошо. — Раудис поднял голову и наконец — наконец-то! — окинул меня взглядом; наши глаза встретились, где-то близ этой призрачной завесы, — потрясенные мои и бесстрастные его. — Хорошо, — повторил он. — Хорошо.

— А если бы уволили? — полюбопытствовал я. — Тогда — плохо?

— Это не в нашей компетенции, — он уже не смотрел на меня. — Потрудитесь отвечать на вопросы: да или нет, да или нет. И все. А решать будем мы, уважаемый… Итак, уважаемый Ауримас Глуоснис, вы обвиняетесь в том, что…

— Обвиняюсь?

— Не перебивайте… Обвиняетесь в том, что, будучи работником аппарата горкома комсомола, злоупотребили своим служебным положением, а именно: выдали справку Жебрене Иоанне Бонифациевне, год рождения тысяча восемьсот…

— Жебрене? Какой Жебрене? Вы же знаете, товарищ Раудис…

— Опять! Не перебивайте! Вы в прокуратуре, уважаемый. — Раудис постучал карандашом по столу; это постукивание вышло гораздо громче, чем мог ожидать Ауримас, возможно, даже сам Раудис; прокурор шмыгнул носом и снова склонился над бумагами. — Скажите, почему вы ей выдали справку?

— Не знаю…

— Не знаете?

— Не знаю, что за справка…

— Справка Жебрене… итак?

Он опять стукнул — теперь потише; Ауримас наморщил лоб. Какая-нибудь ошибка, что то здесь напутано, что-то приплетено, что-то, возможно, приврано, а что-то, очень может быть, и верно; он мучительно, напряженно думал и никак не мог сообразить, в чем тут дело.

— Жебрене? — он пожал плечами. — Не помню я такой комсомолки… тысяча восемьсот… какого-то года рождения…

— Шутить будем потом, уважаемый, — остановил его Раудис; его голос был сухим и бесцветным, как и глаза, на что Ауримас, откровенно говоря, не сразу обратил внимание; такого небось не просто вывести из себя. — Когда уйдем из этого кабинета. А сейчас — да или нет… да или нет…

— Но я так и не знаю, чего от меня хотят!

— Сейчас узнаете. Справка, выданная вами некой Жебрене…

— Хоть покажите мне ее!

— Справку? — Раудис нахмурился. — Можно. Хотя заранее предупреждаю, что это не входит в полномочия госпрокуратуры…

— Что — не входит?

— Демонстрация вещественных доказательств обвиняемому. Я вам называю факт, а вы его либо подтверждаете либо отрицаете… Либо отрицаете… — повторил он. — Итак…

Ауримас взял лист, который ему подал Раудис; рука дрожала; Ауримас мысленно выругал себя и украдкой глянул на прокурора — тот едва заметно улыбнулся; а что, если и голос выдаст?.. Голос тоже дрожит, понятное дело, хоть Ауримас и старается держаться независимо и не мямлить; но румянец — вот проклятье! — как всегда, разлился по лицу, будто Ауримас и впрямь в чем-то замешан; а он все еще не понимает, чего добивается от него этот человек; справка? Жебрене? Какой такой Жебрене? На комсомольской работе, слава богу… справок этих, бумажек… не одну и не две… и если дело только в этом…