Владимир Рафеенко - Долгота дней

— Ну да, ну да, — саркастически усмехнулся Гредис.

— А нация — это еще что? — снова загорелся Николай. — Вот ты, например, литовец. А я, допустим, химик. И оба мы граждане Украины. И не вижу в том противоречия. Каждому свое, как говорили древние греки…

— Римляне, если уж на то пошло.

— Да хоть египтяне, профессор! Нация хороша была во времена Наполеона, а сейчас что это? Как на мой рассудок, сейчас важен народ! — он поднял длинный и желтый от табака палец вверх. — А народ — это что такое? Это все мы, к примеру, без разбора. Вот такие нелепые, смешные, глупые дети Украины, любящие ее каждый по-своему. Да и что такое сама наша страна? Не Рада, не администрация президента, не территория. И уж конечно, не политическая партия, группа крови. А тем более не родословная! Мы же не собаки, в конце концов, Сократ Иванович?! Мы же люди вроде?

— Банальщину несешь, Коля! — поморщился Гредис.

— Нет, обожди! Вот как ты там говорил? Жизнь после смерти! Вот что такое Украина. Это души наши! Это Рай, который, как известно, или есть в тебе, или его в тебе нет. Свет немеркнущий!

— Ну и бабы, конечно, — добавил Сократ, усмехнувшись.

— И мне, например, обидно, — Вересаев не заметил сарказма. — Говорят: этнические украинцы, этнические украинцы. Просто какое-то бремя, млять, белого человека. А есть, например, масса евреев, которые любят Украину.

— В самом деле?! — поднял брови Сократ. — Вот так новость. Никогда бы не подумал.

— А вот и зря, — пожал плечами Вересаев, — любят! Гимн ее поют к месту и без места. Жизнью рискуют иногда. Мучаются этой страной, страдают и даже временами плачут.

— Ты еще зарыдай мне тут, прямо на Владимирской, — кивнул Гредис, — давно в центре Киева такого цирка не видали.

— Рыдать я не стану. Но вот слушай, говорят — нация, язык. А ты посмотри хотя бы на русский мир…

— Не хочу я смотреть на него, — поморщился Сократ. — Нагляделся досыта. Но вот что я тебе скажу. Ты, Коля, бабник и безродный космополит. Впрочем, я сам иногда испытываю желание умыть руки, — скривился Сократ. — Люди, швыряющие гранаты в центре Киева, заявляющие, что на востоке страны проживает генетический мусор, это даже для меня перебор. Уж на что я профессиональный философ.

— Тяжелые времена, — вздохнул Вересаев. — Я у людей посттравматический шок и отсутствие чувства юмора.

— Прекратите стонать, девочки! — проговорила Лиза. — Переходим на противоположную сторону!

— Что бы мы без тебя делали? — ласково проговорил Вересаев и попытался ущипнуть Лизу за ягодицу.

— Вересаев, получишь по харе! — пообещала Элеонора.

— Коля, не распускайся, в самом деле, — заметил Сократ, — не про тебя ягодка растет.

— Да поспела твоя ягодка, боюсь, как бы не осыпалась!

Повернув за угол на Контрактовой неподалеку от церкви Успения Богородицы Пирогощи, они заметили оборванного мужичка, стоящего на коленях, под которые был подложен кусок картона. Иногда кротко поглядывая на небо, он читал вполголоса:

Голос у него был сиплый. Читал он тихо и невыразительно, совершенно не рассчитывая на то, что кто-то станет слушать. Не для чего-нибудь, а потому что. Сократа и Николая коленопреклоненная без страха и упрека фигура тронула. Они остановились, вслушиваясь в строки. Лиза, конечно, поняла, что это и есть тот самый человек, о котором говорил им Гиркавый. И Кобзарь в его руках — тот самый Кобзарь, без которого Z настанет край. Но что поделать?

Вырви она сейчас из рук нищего эту засаленную книжицу, Гредис с Вересаевым сами сдадут ее полиции.

— Какие стихи! — Вересаев смахнул со щеки слезу и положил в шапку нищему немного денег. — Тяжко-важко в світі жити. Так и мы с тобой, Сократ Иванович, — Z-сироты! Переселенцы! Утопились бы, да банщики не тонут.

— Как тебя зовут, милый? — спросил Сократ, нагнувшись к самому лицу нищего.

— Иваном, однако.

— И давно читаешь?

— Думаю, лет пять или более того, — осторожно проговорил нищий.

— Значит, не переселенец, — заключил Вересаев, — а очень похож.

— Все мы здесь переселенцы, — заметил нищий и продолжил чтение.